Уже десятки лет отделяют нас от дня  Победы  над  нацистской Германией. Много писалось и говорилось за минувшие годы в бывшем СССР о победах, мужестве и  героизме  бойцов  и  командиров Красной Армии. Не забывали и тех, кто самоотверженно трудился в ту пору в тылу. Но о плене, а войн без плена не бывает, старались не говорить.  Если же упоминали, то о мужестве и непреклонности генерала Д.Кар-бышева, о героизме участника французского движения Сопротивления В.Порике, о герое-поэте М.Джалиле, о бесстрашном  разведчике-пар-тизане Мехти Гусейн-Заде, о побеге из плена на вражеском самолете летчика М.Девятаева, о десятках других героев-воинов, сохранивших стремление и силы к  борьбе  и во  вражеской неволе. Но о миллионах, переживших трагедию плена, сознательно умалчивалось.

Более того, несмываемое  пятно  пребывания  в плену на многие годы легло на тех, кто прошел фашистскую каторгу, а после войны – советский ГУЛАГ. Даже многие ветераны, которым удалось избежать этой страшной участи, с предубеждением, а порой и с открытым презрением относились к тем,  кто в годы войны оказался в неволе.

И лишь в 1994 г. Президент России Б.Н.Ельцин  подписал указ о полной (наконец,  через 50 лет!) реабилитации лиц, оказавшихся  в немецком плену. Указ, которого многие бывшие военнопленные так и не дождались.

Советские историки, не имея возможность исследовать   трагедию плена,   вскользь касались ее, работая над изучением участия советских граждан в антифашистской  борьбе и движении Сопротивления в странах Европы. В начале 60-годов появились работы В. И. Клокова и М. И. Семиряги [1] . Однако их исследования носили обобщающий характер.  Немного больше можно было узнать из работ историков  национальных советских республик, изучавших участие своих соотечественников в  Сопротивлении и партизанском движении  европейских стран. Первые работы об этом  написали М.И.Акопян и М.И.Кочиашвили [2] . Исследованиями об участие казахстанцев в антифашистской борьбе в странах Европы занимался историк И.И.Маляр [3] .

Так как тема плена была фактически закрыта для исследователей, пробел восполнили литераторы, которые в художественной  форме пытались рассказать и осмыслить трагедию плена. Одним из первых сделал это Борис Слуцкий в стихотворении «Кельнская яма», написанном в 1944 г.:

             «Нас было семьдесят тысяч пленных

              В большом овраге с крутыми краями» [4] .

Уже сама  цифра,  прозвучавшая  в  стихотворении,  поражала:  70 тысяч... Откуда? Как? Почему?

В рассказе М.Шолохова «Судьба человека» и одноименном  фильме  С.Бондарчука рассказано о судьбе миллионов [5] .  Советские зрители впервые повстречались на  экране с тем, что в годы войны видели жители оккупированных территорий, и о чем нельзя было говорить вслух:  колонны советских военнопленных, и  еще долагерную селекцию: «Комиссары и евреи, выходи!»

После 1956  г. стали появляться воспоминания бывших узников немецких лагерей в художественно-публицистической, документальной форме рассказывающие о пережитом.  Все они  подчеркивали героическое поведение в плену советских людей, но в то же время давали информацию о ежедневной трагической действительности немецкого пле-на.

Настоящую, почти всеобъемлющую панораму плена  создал  С. Злобин, на  себе  испытавший окружение и плен. «Почти» потому, что если и можно разобраться в военных, политических и экономических  последствиях  плена, то постигнуть со всей глубиной и объективностью его физическое и нравственное воздействие на человека и общество, думается не удастся никогда.

Роман-эпопея  С.Злобина  «Пропавшие без вести»  вышел в 1964 г. и сразу стал бестселлером, одной из последних ласточек хрущевской «оттепели». Во второй половине 60-х гг. роман исчез с полок библиотек и перешел в закрытые фонды.  Официальная критика обвинила автора в искажении и очернении первого периода войны,  в героизации плена,  в недостатке писательского мастерства.  Если спор о художественных достоинствах романа вполне правомерен,  то совершенно очевидное достоинство эпопеи – жесткая,  грубая,  как  шинельное сукно,  правда войны  уже была нежелательна в эпоху неуклонной  реабилитации сталинизма.

Писатели А.Солженицын, В.Быков, В.Кондратьев, Г.Бакланов, В.Се-мин, К. Воробьев, Ю.Пиляр своим творчеством помогли во многом по-новому взглянуть на психологические проблемы плена,  на мотивацию человеческого поведения.

В начале 80-х гг. наиболее  заметным  произведением  на  эту тему стала документальная повесть Е.Долматовского «Зеленая брама»,  рассказавшая  правду о поражении советских войск в августе 1941 г. в районе Умани.

Наконец и советская  военная  историография  стала стирать «белые пятна».  В газете «Правда» от 24 марта 1969  г.  была опубликована статья Генерального прокурора СССР Р.А.Руденко «Забвению не подлежит», в которой было названо число советских военнопленных, уничтоженных лишь на оккупированной территории СССР – 3,9 млн. человек. 

В книге «Советский Союз в Великой Отечественной войне  1941-1945 гг.» указанная выше цифра приведена вновь [6] ;  однако общее число бойцов и командиров  Красной  Армии, оказавшихся  в плену в годы войны,  не  называлось.

  Заметным явлением стала вышедшая в 1970 г. книга Е.А. Бродского, правда, с характерным названием [7] . Однако и она вышла с большими купюрами и, наконец, была переиздана в полном  объеме и новыми ма-териалами лишь в 1987 г. под другим названием [8] .

Годы перестройки предоставили возможность приоткрыть тщательно охраняемую завесу над историческими тайнами. В 1988 г. историк Б.В. Соколов обнародовал цифры, давно известные на Западе – 5,8 млн. советских военнослужащих, оказавшихся в плену,  и 3,3 млн. человек, погибших в нем [9] .

 В 1991 г.  были опубликованы данные СС: «…в годы войны в плену находилось 5 237 660 советских солдат и офицеров» [10] .

Немецкий ученый Кристиан Штрейт называет более значительную цифру – 5,754 млн. советских военнопленных [11] .

Эту же цифру называют историки М.Геллер и А.Некрич и английский журналист А.Верт [12] .

 По годам  численность взятых в плен советских военнослужащих распределялась так:

1941 г. – 3 млн. 355 тыс.

1942 г. – 1 млн. 653 тыс.

1943 г. – 565 тыс.

1944 г. – 147 тыс.

1945 г. – 34 тыс. [13]

 

Однако в 2001 г. уже упомянутый Б.В.Соколов пишет, что к сведениям, обнародованным 19 февраля 1942 г. в Экономической палате Рейха – 3,9 млн. советских военнопленных, взятых в 1941 г., необходимо добавить 200 тыс., которые уже в 1941 г. служили во вспомогательных службах Вермахта, а также  неизвестное число военнопленных, умерших ноябре 1941 – январе 1942 г., 345 тыс.  пленных, бежавших из плена в 1941 г. С учетом этих поправок число пленных, по мнению Соколова, достигает 6,3 млн. человек [14] .

Наименьшие цифры приводят российские военные инстанции. Так, по мнению военно-исторической службы Генштаба Вооруженных сил РФ, количество советских военнослужащих оказавшихся в плену, составляло 4 559 000 [15] .

Расхождение со сведениями СС Генштаб РФ  объясняет тем, что в соответствии с директивой, изданной Гиммлером в 1943 г., военнопленными считалось все мужское население в возрасте от 18 до 55  лет,  оказавшееся  в зоне военных действий [16] .

На самом деле практика зачисления в военнопленные лиц, захваченных в прифронтовой полосе, имела место еще  в  1941  г. до распоряжения Гиммлера. Так, в числе первых советских военнопленных оказались также 136 тыс. в основном не вооруженных строительных рабочих, строивших укрепления и другие военные объекты на  западной  границе [17] .

Ф.Я.Черон, попавший в плен 27 июня 1941 г.,  вспоминает,  что  1–2 июля  1941 г. в группе пленных, около 500 человек, многие были в гражданской одежде, среди них пожилые люди. Они не были пострижены под машинку и не были похожи на  военных.  Это  были  советские заключенные, которые  строили аэродром: бывшие польские подданные и  советские  граждане: «С наступлением немцев охрана их бросила,  и некоторые попали в плен.  Потом их постепенно выпускали,  если они могли доказать, что не были в Советской Армии» [18] .

Командиры немецких воинских частей не знали, что делать с большим количеством задержанных   гражданских лиц, строивших военные объекты на границе, и поэтому обращались к  высшему командованию. Одно из первых распоряжений, касательно судьбы этих гражданских лиц,  последовало  от командования группы армий  «Юг» 25.07.41 года:

«На соответствующий запрос сообщаю, что гражданских лиц, которые были привлечены русской армией для выполнения рабочей повинности как: постройка долговременных укреплений, оборудование позиций; и были взяты в плен вместе с солдатами, следует рассматривать пока что как военнопленных.

 Решение выносится главным командованием сухопутных войск.

За командующего оперативным тылом “Юг”

Начальник штаба.

Проект  решения подписал фон Кросиг» [19] .

 Такой же практике следовали и в группах армий «Центр» и «Север».

Эти факты подтверждаются  показаниями немецкого  военнопленного   Франца Эндруша: «Зимой 1941-1942 г.  я  работал  на железной дороге в районе Тарновиц... В начале зимы на станцию Некло привезли  460 человек военнопленных  русской молодежи. По их словам, они находились на оборонных работах и были захвачены  немцами» [20] .

В 1942 г., также еще до  распоряжения Гиммлера, командир  52-й  пехотной дивизии  генерал Рендулич отдал приказ, согласно которому все местные жители  призывного возраста,  находившиеся  в  районе дислокации дивизии, были объявлены военнопленными [21] .

Таким образом, учитывая  немецкий подход к зачислению в «военнопленные»,  объяснение Российского Генштаба можно было бы принять, если бы не другие факты.

Учет потерь личного состава в годы войны велся следующим образом: полк представлял донесения о потерях личного состава шесть раз в месяц: на 5, 10, 15, 20, 25, 31 или 30-е число каждого месяца в штаб дивизии.  В те же числа  представлялся и именной список безвозвратных потерь полка: с 1  по 5, 6–10, 11–15, 16–20, 21– 25, 26–31. Дивизия представляла донесения о потерях личного состава тоже шесть раз в месяц в армию, а  армия именные списки безвозвратных потерь дивизий три раза в месяц: сержантов и рядовых – в Управление формирований Красной Армии, т. е. в Генштаб, а офицеров – в  Главное Управление кадров (ГУК).

 Безвозвратные потери – это, согласно приказа заместителя Наркома обороны  № 23 от 4 февраля 1944 г., «погибшие в боях, пропавшие на фронте без вести, умершие от ран на поле боя и в лечебных учреждениях, умершие от болезней, полученных на фронте, или умершие на фронте от других причин и попавшие в плен» [22] .  (Выделено – А.Ш.)

Однако невозможно подсчитать точное количество пленных, да и другие потери особенно первых месяцев войны и поражений 1942 г. потому, что многие донесения о потерях не поступали вследствие неорганизованного отступления и хаоса в управлении войсками, возникшего в эти трагические дни, окружения и разгрома частей и соединений. Штабам, порой, было не до учета потерь, да и некому было докладывать

 В сентябре–ноябре 1941 г. 63 дивизии  оказались в окружении  и не смогли представить донесения. Да и вообще, по словам генерал-полковника Г.Ф.Кривошеева, «командиры о пленных докладывали только тогда, когда было ясно, что человек попал именно в плен. В остальных случаях относили к “без вести пропавшим”. За всю войну, по донесениям, попало в плен только 36 194 человека» [23] . 

 Здесь необходимо добавить, что командиры и политработники сознательно скрывали число попавших в плен.  Куда легче  всех записать в «без вести пропавшие», чем брать на себя ответственность. Такая предосторожность командного состава объяснима. По меркам тогдашней советской идеологии, взятие в плен военнослужащих той или иной части, свидетельствовало о недостаточной боевой подготовке части, о невыполнении командиром и комиссаром своих  обязанностей, о  падении морального духа, отсутствии патриотизма  и  сознательности  у бойцов и командиров. Все это грозило «оргвыводами»: снятием с командования, разжалованием, вплоть до расстрела.

Трудности учета попавших в плен объясняются и тем, что практически полностью отсутствует документация частей, разгромленных или попавших в окружение. Много документов было сознательно уничтожено (если успевали)  штабами частей, попавших в окружение, часть документов была захвачена немцами. Поэтому число советских военнопленных, приведенное военно-исторической службой Российского Генштаба, вызывает сомнение, несмотря на то, что им при подсчете были использованы «сведения о списочной численности личного состава соединений и объединений, потерявших боеспособность или оказавшихся в окружении, а также некоторые архивные материалы немецкого военного командования» [24] . 

Необходимо также принять во внимание в отношении обеих сторон – российской и немецкой –  общеизвестную тенденцию занижения своих потерь и увеличение численности потерь со стороны противника.

Таким образом, точное количество советских военнопленных неизвестно до сегодняшнего дня, однако, отбрасывая верхний – немецкий и нижний – российский показатели, правильнее всего говорить о среднем числе – не менее 5 млн. человек.

Давайте вспомним,  как складывалась эта трагическая цифра.

 В первые дни войны десятки советских дивизий были разгромлены, окружены и большая часть окруженных попала в плен. Восстановим последовательность этих событий.