Дэниэл Голдхаген.
Ревностные подручные Гитлера.


(Hitler’s Willing Executioners:
Ordinary Germans and the Holocaust)


Перевод на русский Игоря Островского
 
       
 

Глава 2

Развитие элиминационного антисемитизма в модерной Германии [XIX- начало XX вв.]

 
       
       

От переводчика

Так как в авторском тексте не делается терминологического различия между еврейством и иудаизмом, евреями и иудеями, то переводчик вынужден был варьировать перевод в зависимости от контекста, а в наиболее неясных случаях интуитивно, поскольку всё же очевидно, что автор обозначал одним и тем же термином не вполне совпадающие понятия.

Определение „modern“ пришлось передавать как «модерный», поскольку «современный» вводило бы в заблуждение, ибо у автора речь идёт вовсе не о нашем времени, а о конце XIX – начале XX вв. „Modern“ в данном случае означает лишь противопоставление средневековым понятиям, сохранявшим, впрочем, в нашем случае свою действенность примерно до середины XIX столетия.

Для более точного понимания авторского текста следует учитывать, что в словаре западной культуры нация и народ это не одно и то же. Народ есть понятие этническое, а нация – скорее политическое, хотя в переводимом тексте в ряде случаев чёткость различения и оставляет желать лучшего. Следовательно, в рассуждениях о вхождении евреев, остающихся евреями, в состав немецкой нации нет ничего абсурдного.

Наибольшую трудность при переводе представило понятие „völkisch“, образованное от слова „Volk“ (народ). В западных языках его нередко вовсе не переводят, оставляя на немецком и с сохранением немецкой орфографии. В русских текстах 1920-х – 30-х гг. его также нередко оставляли без перевода. Отсюда такие малопонятные выражения как «движение фелькиш» (надо бы – фёлькиш) и другие. Сам термин означает специфическую форму национализма, основанную на понятиях кровной близости, развивавшуюся в Германии XIX в. в качестве идеологического оружия против феодальной раздробленности. Другой стороной фёлькиш-национализма быстро стала проповедь национального превосходства и антисемитизм.  Наиболее очевидным переводом тут было бы «народничество», но слово это в русской истории прочно связано с явлением совершенно иного рода. Поэтому пришлось ввести довольно таки неуклюжий термин «этнонационализм» с производными от него прилагательными. Тот же самый смысл имеет и выражение «этнический национализм», противопоставляемый национализму государственнического типа.

Наконец, «злокачественность» применительно к натуре евреев и прочему показалась переводчику стилистически как правило неприемлемой и вынудила использовать в тех немногих случаях, в которых это позволял контекст, слово «злонамеренность», а в остальных «злоприродность». Ничего более уклюжего переводчику придумать так и не удалось.

* * *

 

Европейский антисемитизм является спутником христианства. С тех пор как христиане начали борьбу за господство в Римской империи, их вожди проповедовали против евреев, обличая их в ясных, сильно сформулированных и эмоционально заряженных выражениях. Психологические и теологические причины, вынуждавшие христиан отмежевываться от приверженцев той религии, от которой ответвилась их собственная, сохраняли актуальность для каждого нового поколения; ведь до тех пор, пока евреи отвергали откровение Иисуса, они бросали, сами того не желая, вызов христианской вере в него. Раз уж евреи, народ божий, отвергали обещанного им богом мессию, то что-то тут было не так. Либо Иисус был ложным мессией, либо еврейский народ сбился с истиного пути и, возможно, поддался дьявольскому искушению. Первая возможность была для христиан непредставима, поэтому они без колебаний выбрали вторую. Евреи обнаруживали в вопросах религии недопустимое своемыслие и это в мире, в котором религия и нравственный порядок были идентичными понятиями и отклонения от истиной религии рассматривались как тяжкое преступление.1

Психологическое воздействие этого противопоставления усиливалось вторым, тесно связаным с первым, моментом. В понимании христиан христианство означало преодоление иудаизма; поэтому иудеи как таковые должны были исчезнуть с лица земли, став христианами. Евреи однако оказались к этому неготовы и потому получилось так, что христиане и иудеи вынуждены были делить общее наследие, прежде всего еврейскую Библию, слово божье, толкуемое, конечно, по разному. Бесконечный спор о значении этого общего наследия, то есть многих текстов, рассматривавшихся христианами как священные, усиливал стремление христиан унизить иудеев и отказать им в понимании спорных священных вопросов. Потому что, если евреи были правы, то тогда христиане должны были быть неправы. Правильное понимание священного порядка, его символов и производного от него  морального порядка зависело от того, что христиане единодушно верили в то, что иудеи пребывают в заблуждении. Бернард Глассман (Bernard Glassman), историк, изучавший отношение христиан к евреям, пишет: «Если христианство на самом деле было истиной религией и христиане олицетворяли новый Израиль, то, как полагали клерики, иудаизм должен быть скомпрометирован в глазах верующих. В средневековых проповедях, театральных представлениях, религиозной литературе евреи часто представлялись как враги церкви, как опасность для всех добрых христиан, начиная со времени распятия Иисуса.»2 Всё больше и больше евреи стали олицетворять противостояние нравственному порядку христианского мира.3

В-третьих, христиане видели в евреях «убийц Христа» и держались этого убеждения как аксиомы. Не только евреи, жившие во времена Христа, но и евреи всех времён представлялись им ответственными за смерть Иисуса, поскольку они продолжали отрицать, что Иисус есть мессия и сын божий, точно так же как их предки, которые – как напоминалось христианам снова и снова – его убили. Отвержение христианского учения связывало евреев с тем преступлением, которое было прямым следствием отрицания божественности Иисуса. Евреи, таким образом, становились символически убийцами Христа, они обвинялись в одобрении этого убийста; более того, утверждалось, что будь у них такая возможность, они бы в любое время повторили его снова. Продолжающееся постоянное отрицание Иисуса рассматривалось как акт издевательского богохульства, как открытый бесстыдный вызов и унижение христиан.4

Такие воззрения на евреев, которые вплоть до новейшего времени принадлежали к основам христианской теологии и учения, были уже в IV в., когда церковь сумела утвердить своё господство в римском мире, сформулированы ясно и точно. Иоанн Хризостом (Златоуст), один из значительнейших отцов церкви, проповедовал против евреев в тех самых выражениях, которые вскоре вошли в постоянный арсенал христианской антиеврейской риторики. Концепция Хризостома обрекла евреев в христианской Европе на жизнь среди людей, которые их презирали и одновременно боялись: «Где ни соберутся убийцы Христа,  издеваются они над Крестом, хулят Бога, не признают Отца, оскорбляют Сына и отвергают Святой Дух... Если обряды евреев священны и достойны почитания, то тогда наш образ жизни должен быть ложен. Но если всё таки мы на верном пути, а так оно и есть на самом деле, то тогда они идут путём обмана. Я не говорю о Священном Писании. О нём нет и речи,  поскольку оно ведёт нас к Христу! Я говорю об их нынешнем безбожии и безумии!»5  Эта тирада ненависти отражает описаные выше противоположности между иудеями и христианами, теологически и психологически неотделимые от христианства. Жёсткое противопоставление христианства иудаизму и, тем самым, христиан иудеям было сформулировано самым однозначным образом: «Если обряды евреев священны и достойны почитания, то тогда наш образ жизни должен быть ложен.» Смятение и тревога, испытываемые христианином при одной мысли, что иудеи могут оказаться правы, ощущаются в этих словах, в этой логике «или-или» почти физически. Психологическая потребность осудить евреев, проявившаяся в словах Хризостома, вытекала из самой сути воззрений Хризостома и церкви на взаимоотношения между христианством и иудаизмом. И это было не единственной причиной противопоставления. Собрания иудеев – «богоубийц» –  для молитв и богослужений воспринимались как акт поношения, богохульства и издевательства. Тот, кто характеризует таким образом собрание иудеев, тот рассматривает – как раз потому, что такие собрания были конституирующим элементом еврейской жизни, – уже само существование евреев как нестерпимый вызов. Иоанн Хризостом говорит также о необходимости защитить христианскую трактовку Ветхого завета. Правильно истолкованный, он не уводит людей с верного пути; следовательно, иудеи понимают его неверно. Иудейское безбожие понималось этим отцом церкви и его последователями не как незнание бога, вытекающее из невежества или неспособности распознать истинный путь, как это подразумевалось в отношении других нехристиан; нет, иудейское безбожие понималось как своего рода безумие.

Иоанн представляет собою лишь один из ранних примеров отношения христианского мира к евреям, сохранявшегося ещё долго после начала Нового времени. Подчеркнём ещё раз, что враждебность в отношении евреев никоим образом не сравнима с обычными вариантами межгрупповой вражды, которые всем нам так хорошо известны: с теми не слишком лестными стереотипами, которые бытуют в одной группе относительно другой и вынуждают унижаемую группу реагировать, в свою очередь,  завышением самооценки. То, что христиане думали о евреях, зависело скорее от структуры и нравственного порядка христианского космоса и христианского общества. Еврей был врагом per definitionem, врагом, бросавшим свою тень на весь мир. И уже простое определение того, кем и чем является христианин, заключало в себе столь же всеобъемлющую и глубокую враждебность к евреям6 как и к злу и дьяволу. Не случайно  средневековые христиане рассматривали евреев как инструмент и посланцев дьявола.

Со времён Иоанна Хризостома не только христианское учение и практика, но и отношение к евреям и обращение с ними постоянно корректировались христианским миром.7 Но при всех изменениях в христианской теологии догмат божественности Иисуса оставался неизменным. Неизменным следовательно оставался и антисемитизм. Изменения не затрагивали существенных элементов в представлении о природе евреев – они продолжали числиться богоубийцами и святотатцами и эти представления передавались от поколения к поколению. Отношения между  христианством и иудаизмом, между христианами и евреями определялись всё ещё сформулированным Иоанном Хризостомом моральным противопоставлением. То, что евреи нарушают моральный миропорядок, оставалось аксиомой христианской культуры. Исследователь антисемитизма Джеймс Раркс (James Parkes) констатирует: «... существует непрерывная линия преемственности от поношений иудаизма в период становления христианства через исключение, сделанное для евреев из полисного принципа равенства во времена первых больших триумфов церкви в IV столетии, и до ужасов Средневековья...»8  Евреи были встроены в когнитивные модели, лежавшие в основе христианского мышления. Какие бы изменения ни испытывали христианское учение и практика в том, что касается евреев, - а среди них были и существенные и значительные – поведение христиан в отношении евреев продолжало основываться на тех же когнитивных моделях, на которых основывались и представления упомянутого отца церкви.9

Нижеследующий очерк антисемитизма Средневековья и раннего Нового времени и форм его внешних проявлений в состоянии затронуть лишь важнейшие аспекты, позволяющие составить представление о природе антисемитизма в его развитии и о связи между воззрениями христиан и тем, как они обращались с евреями.

 

Для христианского мира Средневековья евреи представляли собою полную противоположность христианству. Церковь, по праву уверенная в своей теологической и практической власти нас государствами Европы, в своих претензиях была тоталитарна. На символический вызов своему господству, который представляли в её глазах евреи, она реагировала с той или иной степенью ярости – в зависимости от исторической ситуации. Особое положение иудеев, которые не только отвергли откровение Иисуса, но даже и «убили» его, хотя именно они среди всех народов были избраны для того, чтобы признать его и принять как своего мессию,  явилось источником длительной и ожесточённой ненависти к евреям со стороны церкви, христианского духовенства и народов Европы. Столь интенсивной церковная ненависть была по двум причинам: с одной стороны, речь шла о защите от ересей – обе стороны были близкородственными соперниками, всеми силами стремившимися утвердить собственную интерпретацию их общей традиции. С другой стороны, дело касалось ещё нерешённой, жестокой, апокалиптической борьбы за судьбы мира и души людей. Церковь, как представительница Иисуса в этом мире, стояла в этой битве под его знамёнами. И хотя сами иудеи – униженные, запуганные, малочисленные и в обращении христиан вовсе не заинтересованные – не представляли собою никакой реальной угрозы, они были сделаны символом того, кто числился реальным соперником христианства в борьбе за жизнь и душу рода людского – дьявола.

Так выглядела логика отцов церкви и христианского антисемитизма, развитие которой к XIII в. шаг за шагом привело к тому пункту, с которого еврей превратился в символ дьявола.10 Тотальный контроль церкви над духовным миром Европы позволил ей распространить через своих епископов и, прежде всего, через приходских священников церковный образ еврея, создав таким образом по всей Европе почти одинаковый стереотип восприятия. Евреи были порождениями дьявола и если вообще обладали человеческими чертами, то весьма немногими. Как заявлял Петр Венерабилис из Клюни: «Я и в самом деле сомневаюсь, что еврей действительно может быть человеком, поскольку он невосприимчив как к голосу разума, так и к мнениям высших авторитетов, исходят они от Бога или от самих евреев.»11

Ненависть к евреям в средневековой Европе была столь интенсивна и столь далека от всякого чувства реальности, что всякое общественное бедствие приписывалось преступлениям евреев. Евреи должны были отвечать за всё, что шло не так как надо, так что, в конце концов, за всяким несчастьем, будь оно природного или социального характера, стали искать предполагаемого еврейского виновника. Антисемитизм Мартина Лютера был настолько яростен и влиятелен, что ему, собственно, по праву принадлежит почётное место в пантеоне антисемитизма. Однако на церковь, с которой он боролся, это не произвело никакого впечатления и она, в свою очередь, объявила Лютера и его последователей еретиками – и иудеями.12 Логика тех фантастических представлений, которые составили себе европейцы о евреях, привела Джереми Коэна (Jeremy Cohen) к следующему заключению: «Было практически неизбежным, что на евреев  возложат вину за эпидемию чумы, в результате чего многие еврейские общины в Германии были уничтожены полностью и навсегда.»13 С преследованиями и изгнаниями в средневековой Европе евреи должны были  считаться постоянно;  к середине XVI столетия христиане почти полностью изгнали евреев из Западной Европы.14

Средневековье оставило в наследство Новому времени, говоря словами Джошуа Трахтенберга (Joshua Trachtenberg), «такую ненависть, которая была столь чудовищна и глубока, столь интенсивна, что найти пример другой такой было бы нелегко.»15 И всё же евреям было позволено остаться в живых: перед лицом общего наследия церковь признавала право иудеев на существование и отправление своей религии, хотя в качестве наказания за отрицание Иисуса и приговаривала их к социальной и моральной неполноценности.16  В конце концов, церковь стремилась всё же не истребить евреев, но побудить их к переходу в христианство и таким образом спасти – это подтвердило бы превосходство христианства и соответствовало бы логике средневекового христианского антисемитизма.

 

Подъёмы и спады немецкого антисемитизма в XIX в. являют собою весьма сложную картину: на протяжении трёх четвертей столетия, в ходе которых антисемитизм из средневеково-религиозной юдофобии преобразовался в его современную расовую форму, он оставался более или менее в тех же самых рамках. Его история это история континуитета и трансформации  par excellence. В то время как когнитивное содержание антисемитизма принимало новые формы в ходе известной «модернизации», чтобы приспособиться к изменяющимся общественным и политическим условиям в Германии, культурно-когнитивная модель восприятия евреев показала примечательную устойчивость в своих культурных и идеологических проявлениях. Культурная модель сохраняла – нет, сама была постоянным выражением того определяемого эмоциями отношения, которое у подавляющего большинства немцев было к евреям и которое опиралось на дух Средневековья, лежавший в основе представлений немцев о том, каковы есть евреи и как следует с ними обходиться. В понятиях «функциональности» можно было бы изменяющееся манифестное содержание антисемитизма понимать как помощника господствующего антиеврейского настроения, служащего тому, чтобы люди в современном мире, который постоянно изменяется, в котором все модели социальной жизни и культурные представления постоянно ставятся под вопрос, могли обрести известную меру постоянства. Столетиями гарантировал антисемитизм сплочённость и самоуважение христианского мира. Когда в Германии XIX века многое, до того само собой разумеющееся, рухнуло, значение антисемитизма как модели сохранения культурной преемственности и, в конечном счёте, как политической идеологии скачкообразно возросло.17  

В языке и формах восприятия образ еврея, а равным образом центральная метафора, на которой он строился, уже к началу XIX в. претерпел известные изменения. Это видно из сравнения характеристик евреев в двух влиятельных антисемитских сочинениях: Йоханна Андреаса Айзенменгера (Johann Andreas Eisenmenger) «Разоблачённый иудаизм», вышедший в начале XVIII в., и Якоба Фридриха Фриса (Jakob Friedrich Fries) «Об угрозе  благосостоянию и характеру немцев со стороны евреев», изданной в 1816 г.  Айзенменгер, писавший до эпохи Просвещения, видел в иудеях всё ещё еретиков в традиционном теологическом смысле; их преступление состояло в их религиозной позиции, их существо определялось разрушительным воздействием их религии. Фрис, писавший столетием позднее, располагает уже словарём современного антисемитизма, заменяющим религиозные по характеру представления о евреях на представления общественно-политического характера, подчёркивающие моральную неполноценность евреев. В глазах Фриза евреи представляли собою принципиально асоциальный элемент, стремившийся к разрушению общественного порядка и захвату контроля над Германией. Он понимал евреев не как религиозную группу, – хотя и признавал роль этого фактора в определении еврейской идентичности – но прежде всего как нацию и политическое сообщество.18

Немецкая дискуссия о евреях велась в XIX столетии, до 70-х годов включительно, главным образом, хотя и без определённого плана, вокруг вопроса об общей формулировке еврейской идентичности. Религиозное определение евреев постепенно теряло значение, хотя и продолжало пользоваться известной популярностью в населении. Мнение о том, что евреи представляют собой «нацию» или политическое сообщество, всплывало в антисемитской литературе снова и снова, а дефиниция, утвердившаяся во второй половине XIX столетия после запутанного спора о терминах и гласившая, что евреи это определённая «раса», предлагалась уже и в первой половине века.19  Вопрос об определении еврейства был немаловажен, посколько от принятых понятий зависело и то, каким будет обращение с евреями. Хотя терминологическая полемика и показала отсутствие консенсуса по вопросу о том, что именно делает еврея евреем, но она же выявила и одно принципиальное совпадение мнений: евреи наносят вред немецкому обществу. Это было бесспорно, вопрос был лишь в том, почему они это делают.20 Почти все, принявшие участие в дебатах о евреях и их месте в немецком обществе, были согласны с тем, что еврейская и немецкая сущности несовместимы друг с другом. Так считали даже те, кто выступал за эмансипацию евреев и их право проживать в Германии. Всё еврейское считалось вредоносным и растлевающим, если уж не смертельно опасным для всего немецкого.21 Даже один из либеральных «друзей» евреев полагал: «Еврей как и прежде являет собою карикатуру, тень и ночную сторону человеческой природы.»22

Культурная модель «еврея» складывалась из трёх основных представлений: во-первых, еврей был инороден немцу, во-вторых, еврей стоял в непремиримом противоречии к немцу, и в-третьих, еврей был не просто другим, он был злоприроден и растлителен. Совершенно независимо от того, представляли ли евреи религиозное сообщество, нацию, политическую группу или расу, - еврей считался в Германии инородным телом.23  Эта концепция имела настолько центральное значение, была настолько мощной, что в конце концов ответственность за все общественные проблемы, будь то социальные структуры, политические движения или экономические трудности,  стала возлагаться антисемитами на евреев – до тех пор, пока не утвердилось мнение, что евреи являются первопричиной всех общественных неурядиц. Таким образом «еврей» стал в конечном итоге воплощением, символом всех зол. И ко всему ещё, это рассматривалось как результат его намеренного поведения.24 При этом следует подчеркнуть, что тут говорится не о взглядах оголтелых антисемитских полемистов, а о мнениях, господствовавших во всём немецком обществе.

Ввиду всепроникающей и глубокой ненависти к геттоизированным евреям, характерной для Германии Средних веков и начала Нового времени, новая дефиниция еврейской опасности была почти что естественной реакцией на предложения об эмансипации евреев, раздававшиеся с конца XVIII в. Равным образом была она и ответом на постепенный прогресс политики эмансипации в XIX в. и на дискуссию, занимавшую всё общество, о том, правильно ли это, признавать за евреями вообще какие-то гражданские права и даже ещё и расширять их. Когда status quo оказался под угрозой и в конце концов рухнул, противники «гражданского улучшения» положения евреев собрали всю свою энергию, интеллект и несомненные полемические таланты для того, чтобы побудить своих земляков возвести плотину против потока  еврейского проникновения, якобы грозившего разрушить социальную и культурную идентичность немцев. Общественный «разговор» стал  принимать всё более эмоциональный характер и всё более концентрироваться на определении, на характере и на оценке евреев. При этом евреи рассматривались постоянно в их отношении к немцам, которые – из чего «разговор» исходил как из естественной предпосылки – предполагались не только иными, чем евреи, но и принципиально с ними не совместимыми.25  Ни одно меньшинство, поставленное в такое положение, не получило бы позитивной оценки – раз уж даже используемые в «разговоре» понятия подразумевают, что оно представляет собою группу, наиболее отличающуюся от гомогенного в остальном большинства  членов общества, и именно потому вызывающую столько отрицательных эмоций. Участь евреев в этих дебатах была настолько незавидна, потому что в основе дискуссии лежала культурная модель еврейства, унаследствованная от христианского Средневековья. Дискуссия не утихала прежде всего из-за политической мобилизации антисемитских настроений в ходе постоянных парламентских конфликтов – от первых эмансипационных эдиктов в германских государствах в 1807 г.26 и до окончательного уравнения в правах в 1869-1871 гг.,– в  которых спор снова и снова заходил о гражданском положении евреев. В Берлине или Бадене, Франкфурте или Баварии – везде попытки предоставления евреям статуса германских подданых или граждан сопровождались ожесточённой политической борьбой.27  Речь при этом шла, естественно, не только о евреях, но также и о немецкой идентичности, о характере немецкой нации и о той политической форме, в которой он должен найти своё выражение. Антисемитизму и национализму суждено было в Германии – вплоть до окончания Второй мировой войны – оставаться в неразрывной связи.28

Спор о возможности акцептировать евреев в качестве сочленов немецкой нации привёл к тому, что отрицательный образ «еврея», аксиоматичный в немецкой культуре, получил дальнейшую разработку и стал принимать всё более политический характер. Не подлежит никакому сомнению, что консервативный и этнический (völkisch) национализм в Германии, представлявший подавляющее большинство населения, с самого начала XIX в. был насквозь антисемитским. Литература этого периода доказывает это с исчерпывающей полнотой.29  Наиболее ярким доказательством вездесущности антисемитизма является тот факт, что он был представлен даже среди «друзей» евреев, среди «либералов», «филосемитов», в самых «прогрессивных» слоях германского общества. И даже влиятельнейшая из работ, написанных в пользу евреев и требовавших их эмансипации, книга Христиана Вильгельма фон Дома (Christian Wilhelm von Dohm)  «Об улучшении гражданского состояния евреев», опубликованная в 1781 г., исходила из необходимости  не только политического, но и морального обновления еврейства. Для фон Дома эмансипация была своего рода сделкой: евреи должны были получить политическое равноправие лишь после того, как они радикально изменят свой образ жизни, в особенности свои моральные представления и постыдные деловые практики. Освобождённые от призрака общественной и юридической изоляции евреи, полагал Дом, с такой сделкой в условиях свободы несомненно согласятся: «Если угнетение, в котором еврей жил столетиями, испортило его нравственно, то более справедливое обращение исправит его.»31

Фон Дом, лучший среди «друзей» евреев, согласен, следовательно, с их худшими врагами в том, что евреи, испорченные морально, в качестве евреев не годятся  в граждане, не готовы занять место в среде немецкого общества. Отличие от позиции бескомпромиссных антисемитов состояло однако в том, что Дом верил в возможность через просвещение достичь всестороннего «улучшения», исходя таким образом из того, что евреи поддаются исправлению. Он верил в это, поскольку его понимание предполагаемой еврейской злоприродности носило, так сказать, экологический характер: чтобы решить «еврейский вопрос» сначала следовало изменить окружающую среду.

Приводимые Домом из благих намерений аргументы в защиту евреев – «Конкретный еврей32 это более человек, чем еврей» –  показывают, что он вполне разделял когнитивную модель собственной культуры: «еврейское» в его глазах представляло собою противоположность желаемым «человеческим» качествам, чтобы заслужить его одобрение, еврей должен был отказаться от того, что в нём было «еврейского». Представление о необходимом «улучшении» евреев стало со времён фон Дома постоянной составной либерального мышления, отразившись даже в текстах эмансипационных эдиктов. Так например, баденский эдикт 1809 года содержал следующую примечательную формулировку о народе, которому должно было быть предоставлено «равенство»: «Это равенство прав, однако, может быть полностью осуществлено только если они [евреи] приложат усилия, чтобы оказаться его достойным на путях политического и нравственного просвещения; с тем чтобы Мы могли быть уверены в таковом стремлении и для того, чтобы их бесправие тем временем не оказалось к невыгоде прочих граждан, предписываем и приказываем Мы в этом отношении следующее...»33

Евреи, стало быть, сначала должны были выдержать испытательный срок, и это не только в Бадене и не только из-за требований их врагов, нет, повсюду в Германии и в соответствии с условиями, которые вытекали из концепции, разработанной решительнейшими из их «друзей» и сторонников их эмансипации.34  И этот   испытательный срок, который, даже в глазах их друзей, предполагался неограниченно долгим, они ни в коем случае не могли выдержать, если не откажутся полностью от всего «еврейского».

Образ «еврейского», существовавший в представлении «либералов», этих «друзей» евреев, в своих существенных чертах совпадал с представлениями антисемитов. Они выступали за эмансипацию и, в конечном итоге, за полное гражданское равенство евреев, и тем не менее верили, что евреи сущностно отличаются от немцев, что евреи это враги немцев и наносят им вред, что евреи это чужеродный элемент, который должен исчезнуть. Отличие их от откровенных антисемитов состояло в том, что они допускали, что причины еврейской инородности поддаются исправлению. «Улучшение» евреев возможно, если они, то есть, либералы, сумеют убедить эмансипированных евреев в обмен на полную интеграцию в немецкое общество отречься от их еврейства, от их корней, их идентичности, чтобы стать настоящими немцами. Давид Соркин (David Sorkin) пишет по этому поводу: «В основе полемики об эмансипации лежал образ испорченного и неполноценного еврейского народа. Этот образ обуславливал то, что эмансипация связывалась с представлениями о моральном обновлении евреев. Дебаты об эмансипации шли вокруг вопроса о возможности такого обновления, о том, кто должен нести ответственность за этот процесс и при каких условиях он должен иметь место.»35  Тем, что действительно отделяло либеральных сторонников эмансипации евреев от их противников, была рационалистическая общественная теория Просвещения, убедившая «друзей» евреев в том, что те могут быть воспитаны, улучшены, обновлены, превратившись таким образом в моральные человеческие существа. Кроме того, они представляли различные воззрения и на меру приписываемой евреям злоприродности. Либералы испытывали меньший страх перед тем, что евреи могут растлить Германию, и их эмоциональное неприятие евреев было не столь глубоким. Поэтому для них был представим некий переходный период, в ходе которого евреи постепенно откажутся от своих еврейских качеств. Либералы были, что бы они сами о себе ни думали, антисемитскими волками в овечьей шкуре. К концу столетия они должны были так или иначе отбросить их грубо сделанные маски и продемонстрировать, что они ничем существенным не отличаются от их былых противников –  консервативных, открытых антисемитов.36

В первой половине XIX в. однако они защищали евреев, хотя и из несколько сомнительных оснований. Поскольку их концепция еврейского характера в существенных  пунктах походила на антисемитскую,37 то их выступлениям за права евреев была присуща двусмысленность: «Мы будем вас защищать в той мере, в какой вы перестанете быть самими собой». Эти слова, во многих случаях, могли бы представлять собою резюме их позиции. Однако избавиться от своих еврейских качеств евреи могли только отрекшись от иудаизма, поскольку даже для секулярно ориентированных немцев всё негативное «еврейское» коренилось в иудейской религии, лишённой в немецко-христианских глазах любви и человечности. Евреи, стало быть, должны были «прекратить быть иудеями» и примкнуть к некой «религии разума». Их примут в ряды немецкой нации, если они будут жить по христианским меркам, поступать сообразно «христианским добродетелям», отрекутся от их «надменного и своекорыстного представления о Боге».38

В конце XIX в. либералы, до того лучшие друзья евреев, покинули их. Либеральная общественная теория – которую один дальновидный церковник в 1831 г. сформулировал таким образом: «справедливое отношение к евреям обещается лишь к тому времени, когда никаких евреев больше не будет»39 – обнаружила свою ложность.40  Но она и была тем, что отделяло либералов от антисемитов и побуждало первых видеть будущее евреев иначе, чем большинство немцев, с которыми они, впрочем, разделяли общекультурные представления о чужеродности евреев и их опасности для существования немцев. Либералы держали евреев за разумных существ, которые будучи освобождены от ограничений среды, в особенности от социальных и правовых ограничений, откажутся также и от второго препятствия, стоящего якобы на пути их общественной интеграции, – от иудейской религии. По этому поводу Уриэль Таль (Uriel Tal), историк, занимавшийся христианско-иудейскими отношениями в Германии, пишет: «Упорствование немецких евреев в сохранении их идентичности вошло в противоречие с либеральными представлениями о материальном прогрессе, духовном просвещении и целях национального предназначения; поэтому либералы начали рассматривать евреев как типичных партикуляристов, как главное препятствие на пути национального и духовного единства.»41 Евреи, которые теперь во всех отношениях отвечали требованиям современности, разочаровали либералов тем, что реагировали на изменившиеся условия их жизни не так, как это предсказывала обещавшая «спасение» либеральная общественная теория. Отброшенные на позиции культурной модели, акцентирующей инородность евреев, и лишённые былого оптимизма, либералы всё более и более склонялись к единственному ещё имевшему в их глазах убедительность  объяснению: евреи представляют собой особую расу.42  Только тут может лежать причина их злоприродности, понимаемой теперь в качестве неизменной. «Филосемиты» с «доброжелательными» элиминаторскими намерениями превратились таким образом в антисемитов, склонных к уже гораздо менее доброжелательным элиминаторским «решениям». Но самым важным было изменение представлений об источнике предполагаемых еврейских особенностей.

Если немногочисленная духовная и политическая элита Германии, имевшая «позитивистские» установки относительно евреев, может быть метко обозначена как филосемитствующие антисемиты – и филосемитствующей была эта элита только до тех пор, пока верила в её обещавшую «избавление» общественную теорию – если, таким образом, даже лучшие друзья евреев принимали их за инородное тело в немецком обществе, тогда уже одно это представляет собою решающее доказательство существования антисемитской культурно-когнитивной модели в Германии. И это не единственное доказательство того, что немецкое общество как в первой, так и во второй половине XIX в. было насквозь антисемитским.

Круг институтов и групп, заражённых антисемитизмом, а также распространявших его, охватывал в XIX в. почти все сферы общества. Большая часть низших классов в городе и сельской местности твёрдо продерживалась культурно-когнитивной модели евреев. В высшей степени оптимистическое мнение о возможностях немецкого народа, выраженное в прогрессивно-демократической «Маннхаймер Абендцайтунг» в 1845 г., трогательно в своей наивности. Современный «глас народа», - писала газета, - это не его настоящий голос; если людям всё объяснить, то они откажутся от их глубоко укоренённой ненависти к евреям и от убеждения, что во всех несчастьях виноваты евреи. Оставляя опримистический тон этого высказывания в стороне, можно использовать его для выводов о тогдашних культурных установках относительно евреев. Также и регирунгс-президент Нижней Баварии заявил в 1849 г., что отрицательное отношение к равноправию «израэлитов» в народе широко распространено. И в больших и в малых городах антисемитские проповеди и агитация были повседневностью.

От студенческих объединений в университетах (инкубаторов немецкой элиты и чиновничества) до их аналогов в мире взрослых, патриотических обществ, профессиональных объединений мелких торговцев и ремесленников, компаний завсегдатаев пивных и ресторанов – повсюду антисемитизм принадлежал к стереотипам общественного восприятия и дискуссии, более того – повсюду антисемитизм активно провозглашался и пропагандировался. Эта пропаганда была вполне созвучна тем юдофобским речам, которые гремели, в особенности в сельской местности, с церковных кафедр. Эта пропаганда была настолько злобной, что в середине столетия власти и, естественно, также еврейские группировки повсюду в Германии, будь то в Пруссии, Рейнланде или Баварии, были всерьёз ею обеспокоены. Выборные лица, вплоть до бугомистров, прикладывали усилия, чтобы не позволить антисемитской агитации выйти за пределы вербального, дабы не поставить под угрозу сохранение общественного порядка. Что, впрочем, не мешало многим из них самим агитировать против евреев. В сельской местности о поддержании антисемитской традиции заботились ремесленники и члены христианских объединений.43

А что должны были думать обыкновенные немцы? Они выросли в лоне антисемитской культуры, всё ещё в существенном опиравшейся на христианский образ евреев,  к которому ныне добавился пласт новых обвинений: что евреи идентифицировали себя с французами, чья оккупационная политика в некоторых местностях Германии прямо, в других опосредствованно привела к эмансипации евреев,44 что они действовали против национальных интересов Германии и подрывали общественный порядок, что они были причиною потрясений, сопровождавших изменения в экономике и обществе, - чтобы назвать лишь некоторые из многочисленных упрёков. Все социальные институты участвовали в общем антисемитском хоре. Церкви, всё ещё авторитет и образец для подражания, усугубляли чувства враждебности против евреев.45 Профессиональные объединения выпускников университетов {главным образом лиц свободных профессий – Прим. переводчика} и  экономические объединения были проникнуты антисемитизмом.46 Места встреч по вечерам, места постоянных дискуссий на моральные и политические темы, такие как клубы, союзы, рестораны действовали как рассадники антисемитской риторики и эмоций.47  И кто же пытался вступиться за евреев перед лицом этого ураганного словесного огня? Лишь некоторые либеральные газеты. Но даже они, выступавшие за предоставление евреям юридического равенства, нередко приспосабливались к антисемитским настроениям, составлявшим ядро культурной антипатии. Так каким образом должны были немцы, в своём громадном большинстве не имевшие близких контактов с евреями, развить в себе иные представления о евреях? Тем более, что образованные немцы, духовная и культурная элита, в том, что касается евреев, была столь же мало просвещена как и «необразованные» массы.48 Давление на тех евреев, которые приобрели культурное значение, с целью вынудить их отречься от их еврейства, давление, исходившее из широких кругов немецкого окружения, было столь сильным, что в середине XIX в., по имеющимся оценкам, две трети евреев, сделавших себе имя в культурной жизни, перешли в христианство.49 Общественное и профессиональное признание со стороны коллег и «просвещённой» публики казалось многим недостижимым до тех пор, пока они остаются иудеями, – косвенное свидетельство того, насколько мало гостеприимной была Германия даже к культурнейшим и самым уважаемым, самым «немецким» из евреев.

Этот краткий обзор концентрировался на состоянии немецкого общества в первой половине XIX столетия. В сравнении со вспышкой антисемитизма в последнее двадцатилетие века он был в этот период всё же как ненависть, кипящая на медленном огне, культурная норма, рутинно проявлявшаяся в общественной жизни, но ещё не превратившаяся в ту организованную политическую силу, которой ей однажды суждено будет стать. В те два десятилетия, что следовали за революцией 1848 г., вспышки антисемитизма стали даже более редкими, роль антисемитизма в общественной жизни уменьшилась. То, что он затем в 70-х годах вспыхнул с новым бешенством, явилось неожиданностью для многих, в том числе для евреев.50

К многообразной социальной и политической истории антисемитизма в XIX в. принадлежат также многочисленные петиционные кампании, направленные против правовой эмансипации евреев. К примеру, 14 декабря 1849 г. вторая палата баварского ландтага приняла закон, гарантировавший евреям полное равноправие. Баварская пресса и общественность реагировали на это энергичным протестом. Была проведена «спонтанная и искренняя» петиционная кампания, нашедшая широкую поддержку в населении. В ходе кампании, вопреки суровым зимним условиям, в течение трёх месяцев сбор подписей был проведён в более чем 1700 баварских общин – примерно в четверти из них. По осторожным оценкам, петицию подписало от 10 до 20 процентов взрослых мужчин – граждан Баварии.51 Народного же движения в пользу эмансипации, напротив, не было. Резолюции в поддержку  закона об эмансипации поступили всего лишь из трёх общин, две из которых имели значительную долю еврейского населения.52  Джеймс Харрис (James Harris) делает из этого вывод, что в конкретном баварском регионе противники эмансипации численно превосходили её сторонников в 5-6 раз.53  Этот всплеск антиеврейских настроений, вызванный перспективой, что с евреями теперь будут обращаться не как с опасными чужаками, а как и с немцами, пришёлся на период, в который антисемитизм в целом, прежде всего в сравнении с более поздними этапами, был слабо выражен. По мнению Харриса, петиционная кампания выявила то обстоятельство, что «многие баварцы-христиане боялись евреев. Им не нравилась иудейская религия и хотя они и относились с уважением к способностям и успехам евреев, но считали их неизменяемо чужеродными.» В созвучии с антисемитскими обвинениями, считавшимися в немецкой культуре того времени вещью само собой разумеющейся, во многих петициях утверждалось, что евреям свойственно хищничество, делающее их как раз ввиду их талантов опасными для благополучия немцев, и что евреи никогда не ассимилируются. Многие резолюции подчёркивали не поддающуюся изменению чужеродность евреев, снова и снова повторяя расхожее «евреи остаются евреями». В том, что в петициях снова и снова утверждалось, что всякий закон, полезный для евреев, непременно будет вреден для христиан, нашла своё выражение манихейская модель, лежавшая в основе характерных для немцев представлений о евреях.54 Составители петиций даже расписывали ужасные последствия, которых следует ожидать, если пагубное влияние евреев выйдет из-под контроля.

Если верить Харрису, то лишь в немногих резолюциях выражалось «лишь сомнение в полезности эмансипации евреев»:

«В большинстве из них делались решительно пессимистические предсказания. Дела и так плохи, значилось в одной петиции из Швабии, но если будет проведена эмансипация, они станут ещё хуже. В некоторых петициях утверждалось в один голос: если евреи будут уравнены в правах, то баварцы станут слугами евреев; эмансипированные евреи „возьмут нас за горло“; их эмансипация сделает нас рабами; после эмансипации этот „прожжёный“ народ овладеет всеми должностями и, в конце концов, захватит господство. И это, как утверждалось в некоторых петициях, вовсе не вопрос далёкого будущего. Уже теперь баварцы скорее нуждаются в уравнении в правах с евреями, чем евреи с христианами. То, что евреи контролируют христиан и господствуют над ними, это не только в сфере экономике, но и вообще, - было постоянным рефреном петиционных текстов.»55

Одна резолюция объявляла закон об эмансипации в целом политической глупостью, ибо предоставить евреям полное равноправие означает же самое, что сделать лису управительницей в курятнике.56

Тридцать лет спустя немцы и за пределами Баварии считали это народное движение проявлением прозорливости и политического разума. В 1880 г. была развёрнута общегерманская кампания с целью лишения евреев предоставленных им в прошлом гражданских прав. Было собрано 265 тысяч подписей, райхстаг дебатировал на эту тему в течение двух дней. Примечательно, что на сей раз большинство подписей было собрано не среди представителей «необразованных» низших классов, но среди землевладельцев, священников, учителей и чиновников.57

Перед лицом того факта, что «знание» представляет собою социальную конструкцию,  вовсе не удивительно, что немцы были настроены принципиально антисемитски. Удивительным было скорее то, евреи заняли в мыслях и чувствах немцев такое центральное положение. Самой примечательной чертой немецких дебатов о положении евреев была та одержимость, с которой мусолился этот вопрос, те красноречие и страстность, которые вкладывались в эти обсуждения. Ведь всё это мощное извержение антисемитизма состоялось в стране, в которой евреи составляли примерно 1 процент населения. Во многих местностях Германии евреев вообще не было.58 Откуда же взялась такая экзальтация?

Людвиг Бёрне (Ludwig Börne), хотя и крещёный, но сам себя всегда рассматривавший как еврея и рассматриваемый окружающими также как еврей, высказался по сходному поводу в одном письме, написанном в 1859 г.: «Это просто чудо! Тысячи раз сталкивался я с этим, но удивляюсь снова и снова. Одни упрекают меня в том, что я еврей, другие прощают мне это, третий хвалит меня за это; но все думают об этом. Они словно закляты в этом магическом еврейском кругу, из которого никто не может найти выхода.»59

Противостоять заклятию не мог никто. Неспособность Бёрне объяснить эту одержимость лишь усиливала то изумление, с которым он размышлял об этой немецкой мании. Свидетельство Бёрне не содержит в себе ничего необычного: дискуссия о евреях была повсеместной, не только в окружении Бёрне, но по всей Германии. На протяжении всего XIX столетия группировки, пользовавшиеся широкой поддержкой в народе, пытались остановить и повернуть вспять процесс эмансипации евреев. В других западных странах аналогичные попытки не наблюдались, что однозначно указывает на уникальный характер и глубокие культурные формы немецкого антисемитизма. «Еврейский вопрос» стоял в центре внимания, в первую очередь для теологов и политиков, которые преувеличивали значение евреев в столь фантастических масштабах, что в одной листовке, появившейся в Рейнланде, можно было даже прочесть, что «этот вопрос» - имелась в виду эмансипация – приковывает к себе внимание «всего мира».60

Евреи символизировали для немцев своего рода разрыв в ткани немецкой культуры – и были на самом деле таким разрывом, потому что немцы их таким образом воспринимали и таким образом с ними обходились, - разрыв, из-за которого рушились все культурные табу, как только страсти вокруг евреев накалялись. Клич к уничтожению евреев,  в XIX столетии раздававшийся снова и снова, о котором мы позднее ещё будем говорить, представляет собою в этом отношении очевидный, хотя и зачастую упускаемый из внимания пример. Евреев также постоянно связывали с проституцией, со всеми возможными формами сексуальных извращений и в особенности с растлением невинных немецких девушек.61 Обвинения в ритуальных убийствах, средневековая антисемитская сказка, и связанные с этим обвинением процессы преследовали еврейскую общину – в Германии и габсбургской монархии только между 1867 и 1914 гг. состоялось 12 процессов по обвинениям в ритуальных убийствах.62  И даже либеральные газеты сообщали о слухах и обвинениях в адрес евреев, в том числе и об обвинениях в ритуальных убийствах так, словно речь шла о доказанных фактах.63

Не менее красноречивыми, чем содержание антисемитской пропаганды, были и количества чернил и типографской краски, истраченные на «еврейский вопрос». Элеонора Стерлинг (Eleonore Sterling), один из лучших знатоков истории немецкого антисемитизма первой половины XIX в., пишет: «В бесчисленных листовках, плакатах, газетных статьях это учение ненависти распространяется в народе. На улицах и в пивных агитаторы держат исполненные ненависти речи и распространяют петиции... Травля идёт всё дальше и ведётся не только уличными и кабацкими ораторами, но и в самом изысканном обществе и людьми, которые сами себя полагаюр „наихристианнейшими“.»64

Ураганный огонь антисемитизма ещё усилился в последней трети столетия, когда «еврейский вопрос» сделался одною из первостепенных тем в политике и публицистике. По некоторым оценкам, в этот период насчитывалось около 1200 публикаций по «еврейскому вопросу», большей частью открыто антисемитской направленности. Число публикаций, посвящённых взаимоотношениям между основной нацией и меньшинствами, превышало, согласно другим подсчётам, общее число всех прочих «политическо-полемических публикаций».65

Если взять за основу суждения лишь объём и характер устных и письменных высказываной на эту тему, то неизбежно приходишь к выводу, что немецкое общество верило, что в данном случае речь идёт о смертельной угрозе первой степени – хотя объективно вопрос был скорее незначительным.

 

Хотя эмоционально и когнитивно враждебные установки в отношении евреев оставались постоянными в своих основах, но конкретное содержание антисемитизма находилось в состоянии непрерывного развития. В каждый отдельный пункт времени – тем более, если брать десятилетия – антисемитский дискурс складывался из многих представлений, вовсе не обязательно гармонировавших друг с другом.

Тем не менее в нём можно выделить отдельные центральные тенденции и основные черты. По господствующим представлениям евреи слыли существами злонамеренными, могущественными и опасными. В них было принято видеть паразитов, отрицалось, что они что-либо привносят к общественному благу. С одержимой настойчивостью утверждалось, что евреи уклоняются от труда, от всякой  продуктивной работы, живя исключительно за счёт народа-хозяина. Но тут имелся ещё и другой аспект: об обычных паразитах, как бы вредоносны они ни были, принято думать, что они только берут, ничего от себя не давая. О евреях же, напротив, утверждалось, что они, кроме всего прочего, сознательно подрывают устои общественного порядка, разлагая нравы и единство общества, и вносят в до того гармоничное целое элементы анархии и раздора. Евреи считались носителями заразы: где бы они ни утверждали своего влияния, там тут же распространялась порча.66

И при этом они были якобы организованы – не отдельные зародыши разложения, а кординированно действующая группировка, послушная единой воле. Опасность, исходившая от них, и их вредоносность слыли среди немцев чудовищными, прежде всего потому, что им приписывался талант к инфильтрации в экономическую жизнь, приносящий им господство в экономической сфере и тем самым власть. Последствия этого были бы страшны. Говоря словами одного либерала начала XIX в., «друга» евреев, выражавшегося на языке, богатом натуралистическими и органическими метафорами, который был столь популярен среди антисемитов всех направлений, - евреи представляют собою «быстро растущее паразитическое растение, обвившееся вокруг ещё здорового ствола, чтобы тянуть из него соки, до тех пор,  пока ствол – изъеденный ими – не загниёт и не рухнет».67

То, что о евреях говорили, пользуясь такого рода органическими метафорами, и представляли их как части единого инородного тела, грозящего укорениться в Германии, помогало немцам не воспринимать евреев как отдельные личности. Кроме того, такое восприятие удерживало многих от того, чтобы признать за отдельным евреем соответствие тем требованиям, которые – как бы они ни обосновывались – связывались немцами с возможностью полного признания и интеграции в общество. Чем больше немцы рассматривали евреев как единое целое, тем меньше была вероятность того, что они примут отдельного еврея в число немцев, даже если тот перейдёт в христианство, чтобы доказать свою преданность и принадлежность немецкой нации.    

Далее в ходе XIX столетия в этом антисемитском месиве можно установить ряд изменений, связанных друг с другом.68  Всё в большей степени немецкие антисемиты прибегали к помощи вышеупомянутых натуралистических метафор. Если в начале столетия говорилось о том, что евреи желают вселиться в немецкий дом, то позже  утверждалось, что дом уже захвачен. Доэмансипаторское «не впускать» превратилось в «вышвырнуть».69 Теперь евреи считались скорее нацией, чем религиозной общиной,70 и это изменение шло рука об руку с мысленным сплавлением понятий германского и христианского, в ходе которого понятие «немецкий» уже по определению содержало христианский элемент.71

Таким образом произошло одновременное и взаимообусловленное слияние понятия еврейства со вновь возникшим представлением о еврейской нации, с одной стороны, и христианства с немецкостью, с другой стороны. Это создало фактически непреодолимый социальный барьер. Однако евреи должны были его преодолеть, если хотели получить признание в качестве немцев. И словно этого когнитивного барьера было ещё недостаточно, к исходу столетия немецкий антисемитизм принял на вооружение новую концепцию – расовую. Расовая принадлежность, не поддающееся изменению свойство, должна была теперь помешать тому, чтобы еврей когда-либо мог стать немцем.72

В понятии расы сошлись вместе различные направления в антисемитизме, которые хотели бы удержать евреев на отведённом им месте в изменяюшемся социальном и политическом ландшафте Германии XIX века. Таким образом, понятие расы может быть расценено как идеологический апогей в ходе развития антисемитской антиэмансипационной аргументации. Антисемиты парировали либеральное представление о том, что евреи способны к исправлению и должны быть «спасены»,  утверждением, что евреи от природы не способны измениться. Если до сих пор можно было возлагать надежды на просвещение, то теперь налицо был мощный контраргумент. Даже если рационалистические, гуманистические и универсалистские  принципы Просвещения в целом и признавались, то оспаривалась их применимость к евреям – в силу особенностей их натуры.73  Такова была позиция антисемитов. Ещё до эмансипации, как реакция на взгляды фон Дома, выдвигались возражения, апеллировавшие к «врождённому» характеру евреев.74  Тот, кто тогда ещё исходил из особой сущности евреев,  начал уже в 1840-х гг. приобщаться к терминологии и  представлениям, ориентированным на концепцию «расы».75

Этнонационалистическая идеология, как своеобразный заменитель национального единства, примитивный, но мощный суррогат политического суверенитета, приобретала в ходе XIX в. всё возрастающее влияние. С «открытием» германской и еврейской «расы» в середине столетия, понятие народа, до того определяемое через язык и происхождение, претерпело существенные изменения – теперь оно связывалось с якобы более точно отражающим сущность и имеющим научный характер понятием расы. В 1847 г. один из популярнейших и влиятельнейших этнонационалистически-антисемитских полемистов сообразно этому изменению понятий  заявил, что «чувство силы» и «любовь к Отечеству» исходят из «немецкой христианской сущности» и «германского единства крови». Евреи же, напротив, слыли как «вечное воплощение чужеродности».76

Расовый подход придал модерному немецкому антисемитизму недосягаемую до того теоретическую стройность. С тех пор как «еврейский вопрос» в связи с эмансипацией евреев стал одной из центральных политических тем, суждения антисемитов связывались с самыми различными обвинениями и воззрениями о корнях еврейской порочности.  Теперь же казалось, что найдена наконец некая объединяющая, понятная и метафорически впечатляющая концепция, сводящая отдельные и нередко противоречившие друг другу соображения в единую всеохватывающую теорию, объяснявшую еврейство и его отношение к Германии.77  Когнитивная модель, в основе которой лежало понятие расы, характеризовалась рядом особенностей, которые делали её для антисемитов особо привлекательной и для евреев особо опасной, и кроме того позволяли приспособить её к старому антисемитскому фундаменту.78  Расово обоснованное враждебное противопоставление германства и еврейства по-новому интерпретировало антагонизм, который традиционные антисемиты издавна видели между христианством и иудаизмом. Как и средневековый христианский антисемитизм, это новое манихейское разделение превращало евреев в центральный культурный символ всего плохого в этом мире. И в том и в другом случае евреи были однако не просто пассивными символами, но активным действенным началом, осознанно и намеренно угрожающим естественному и священному порядку вещей. В их злонамеренных утверждениях немецкие антисемиты делали евреев дьяволом секулярного мира, конечно не так рельефно как в христианском Средневековье, когда евреев связывали с сатаной, магией и колдовством. Расово обоснованный антисемитизм использовал и репродуцировал форму когнитивной модели христианского антисемитизма и наполнил её новым содержанием. Поэтому эта трансформация могла состояться столь примечательно беспроблемно и была акцептирована широкой немецкой антисемитской публикой. Новый антисемитизм выступил как «естественный» наследник старой вражды, когнитивная разработка которой христианством продолжала существовать и в новую, всё более секулярную эру, хотя и в ослабленном виде. Новые времена требовали новых обоснований, если враждебность к евреям по-прежнему должна была оставаться в центре внимания.79  Когнитивная модель должна была быть подновлена, чтобы не впасть в противоречие с прочими фундаментальными воззрениями общества. Модернизация старой вражды облегчала преобразование; новое содержание антисемитизма – прежде всего те представления, которые немцы развили об истоках еврейской злоприродности и неспособности к добрососедским отношениям, –  обусловило и новую формулировку «еврейского вопроса», которая в свою очередь предполагала различные варианты его «решения».80

Сам тон и конкретные обвинения, выдвигавшиеся расовым антисемитизмом, не оставляли сомнения в том, что евреи рассматривались им как причина и воплощение чуть ли не всех общественных пороков, что, как и в Средневековье, на евреев возлагалсь вина за почти все социальные, политические и экономические неустройства.81 Но теперь немецкий антисемитизм поставил евреев в мировом порядке на ещё более центральное место. В Средневековье евреи, само собой, делались ответственными за многие проблемы,  но пространственно и теологически они стояли, скорее, на окраине христианского мира. И для объяснения мира с его проблемами они не имели особого значения. Модерные немецкие антисемиты, напротив, видели в евреях первостепенную причину дезорганизации и распада и потому, с их точки зрения, мир мог обрести покой только с исчезновением евреев. Средневековые христиане представляли себе ситуацию иначе, поскольку даже с исчезновением евреев, собственная причина всех зол – дьявол – никуда не исчезла бы. Однако теперь еврей не был более посланцем дьявола, но самим дьяволом. Письменные и графические изображения евреев и того зла, которые они творят, были ужасны. Живописания, кишащие органическими метафорами на тему разложения, едва ли позволяли распознать, что речь идёт о человеческих существах. Попросту выражаясь, евреи были ядом. Эти обвинения распространялись в немецком обществе с самом настоящей одержимостью и воспринималось в растущем масштабе даже теми, кто в своё время стоял на стороне евреев.

Во второй половине XIX в. стало невозможным дискутировать о немецком народе, не используя расовых понятий и тем самым не ставя евреев в положение посторонних. Понятия «народ» и «раса» наложились друг на друга, переплелись взаимно до такой степени, что теперь трудно точно определить в чём состояла разница между двумя этими понятиями в словоупотреблении эпохи. Религиозный антисемитизм предусматривал для еврея выход в виде крещения. После того как понятия немецкости и христианства сплавились воедино, это средство, через которое еврей мог очиститься от его предполагаемых грехов и отречься от собственной натуры,  потеряло силу. Христиански обоснованная враждебность против «убийц Христа» осталась существовать, старые страшилки были по-прежнему пригодны, чтобы раздувать ненависть к евреям. Но поскольку причиною злой натуры евреев немцы считали теперь не убийство бога, то евреи теперь уже не могли быть спасены принципиально. Символическая мощь и метафорические импликации нового ключевого понятия расы придали антисемитизму новую взрывную силу.

Этнонационалистически обоснованная концепция немецкости была столь эффективна и влиятельна, что лишала силы даже таинства христианства. Онтологическая когнитивная модель, лежавшая в основе фундаменталистского в своём расизме мировоззрения, находилась в противоречии с вековым христианским убеждением, что любая душа может быть спасена через крещение и что различие между иудейскими и христианскими немцами может быть преодолено принятием христианства. Йоханнес Нордманн (Johannes Nordmann), популярный и влиятельный антисемитский памфлетист, в 1881 г., на гребне очередной антисемитской волны, недвусмысленно подчеркнул, что наличие «физиологического» барьера делает переход еврея в христианство бессмысленным: обращение в христианство так же мало способно сделать из еврея немца как из чёрного белого.82  В глазах немцев обращение стало постепенно смотреться как бесчестная еврейская уловка:   ввиду особенностей характера евреев это и не могло бы быть иначе. Крещение потеряло своё значение, коль скоро речь шла о том, кого считать евреев и как оценивать моральные качества индивидуума. Даже некоторые христианские теологи начали рассматривать действенность таинства крещения с оговорками, поскольку и они признали, что этнонациональное самосознание, чуждое евреям по определению, было необходимо, чтобы быть немцем.83  

Представления, что конфликт между евреями и немцами неизбежен, и что евреи постоянно стремятся захватить власть над Германией и её уничтожить, были близки расово-этнонациональным воззрениям на евреев и к концу XIX в. слились с ними. Следовательно, не было никакой альтернативы борьбе с еврейством, как это отчётливо демонстрирует следующее архетипическое описание антисемитской идеологии, датированное 1877 годом. Немцы должны понять, - взывает некий анонимный автор, – «что даже честнейший из евреев под непреодолимым влиянием своей крови, которая и является носительницей семитской морали, полностью противоположной Твоей, повсеместно должен вести работу по подрыву и уничтожению немецкой сущности, немецкой морали, немецкой культуры.»84  С сутью этой формулировки были согласны, наверняка, все антисемиты конца XIXXX вв., понимали ли они себя сами как расово-этнонациональные антисемиты, христианские (с некоторыми исключениями) или же просто, как в большинстве случаев, ощущали иррациональные ненависть и страх в отношении евреев, причём их ненависть подпитывалась убеждением, что евреи как раз то самое и делают, что приписывала им вышеприведённая цитата. Актуальность «еврейской опасности» расценивалась всеми одинаково. Каким образом следует с ней бороться было, конечно, уже не столь ясно.

Элиминаторские установки, разделяемые почти всеми, высказывавшимися по «еврейскому вопросу» с конца XVIII столетия, были ещё одною константой в мышлении немцев.85  Для того, чтобы навести в Германии должным образом порядок, чтобы ею управлять и, как полагали многие, чтобы быть в состоянии её защитить, следовало вытравить из немецкого общества всё еврейское. Но что этот процесс, эта необходимая чистка Германии от всего еврейского, должен представлять собою конкретно и как он должен реализовываться, оставалось для многих  туманным. И в эпоху модерного немецкого антисемитизма ясно выраженный консенсус никогда не был достигнут.86  Несомненная необходимость «чистки» выводилась из представления о том, что евреи как чужаки проникли в тело немецкого народа. Если понимать два народа в рамках бинарного противопоставления, причём один воплощает всё хорошее, а другой все плохое, то тогда удаление зла, какими бы средствами оно ни осуществлялось, представляется настоятельным, более того, вынужденным. «Немецкий народ», - как утверждал один антисемит ещё в первой половине столетия, - «должен только свергнуть евреев», чтобы стать «единым и свободным».87

Ответы на «еврейскую опасность», которые предлагали антисемиты XIX в., интересны во многих отношениях. Если антисемиты на самом деле верили, что «еврейский вопрос» это настоятельнейшая из проблем Германии, то тогда неудивительно, что призывы к действию раздавались с такой силой. Удивительным однако является то, что значительная часть антисемитов не делала вообще никаких конкретных предложений о реальных действиях, хотя и считала евреев гнусными и могущественными врагами. Примерно в половине всей подстрекательской литературы и речей второй половины XIX в. нельзя найти никакого ответа на то, как следует «решать» «еврейский вопрос».88 К концу XIX в., когда евреи уже интегрировались в экономическую и профессиональную жизни Германии, такой автор как Вильгельм Марр (Wilhelm Marr), создатель самого термина «антисемитизм» и один из известнейших антисемитских публицистов, очевидно уверовал, что попытки «очистить» Германию давно потерпели крах: «Мы, немцы, в 1848 г. официально отреклись в пользу еврейства... Это результат тридцатилетней войны, которую еврейство с 1848 г. официально против нас вело и которая не оставляет нам надежды даже на какой-нибудь гнилой Вестфальский мир.»89  Евреи уже успели прочно утвердиться и немцы больше не в состоянии выставить пришельцев за дверь. Игра уже выиграна евреями. Таким образом, некоторые антисемиты не видели больше никакого смысла пропагандировать какие-то «решения», которые так и так представлялись неосуществимыми. И всё же во времена до Холокоста были и другие, которые хотя и знали, что для них является единственно мыслимым «решением», но не отваживались сказать это вслух. Сравнительно мягкие предложения тех, кто вообще предлагал какие-то «решения», стояли в столь отчётливом контрасте со смертельной опасностью, которую евреи якобы представляли, что вполне можно допустить, что иные антисемиты, хотя и ненавидели евреев фанатически, но либо их воображение и понятия о морали не позволяли им дойти до того, чтобы призвать к масштабным насильственным мероприятиям, либо же в те времена, когда рухнули ещё не все барьеры, их сковывали соображения этического характера. Возможно также, что, ограниченные в свободе действия государственной властью, они делали выбор в пользу прагматизма и выражали идеи, намного менее радикальные, чем им хотелось бы. Даже Гитлер в первые годы своего господства вёл себя не иначе.

То, что антисемиты тогда предлагали, охватывало диапазон от старой надежды, что евреев можно побудить сделаться невидимыми посредством тотальной ассимиляции, до создания новых юридических ограничений, включая отмену эмансипации,  и – ещё дальше –  до принудительной и насильственной депортации и даже до полного уничтожения. Все эти «решения», как бы различны они ни были, представляют собой лишь варианты элиминаторской установки, поскольку с точки зрения антисемитов все они имели одну и ту же функцию. Они исходили из общего убеждения, что Германия должна быть сделана тем или иным образом «judenrein», и установка на устранение евреев была логическим следствием этих воззрений. Конкретные представления зависели от конкретной специфической формы антисемитизма, к которой тяготели пропагандисты общественного переустройства; общие социальные и этические «теории», которых придерживался тот или иной антисемит, также играли при этом известную роль. Когда на исходе XIX в. антисемитизм соединился с расовой идеей, ведущие антисемитские авторы приняли и соответствующие выводы и выступили фактически за искоренение евреев.

«Голоса, которые, соответственно абсолютно негативной оценке евреев, требовали их беспощадного преследования и уничтожения, прибавляли от десятилетия к десятилетию в числе и притягательной силе. С их точки зрения евреи были эксплуататоры и паразиты, подлежавшие искоренению. Их, добытое воровством и мошенничеством богатство, следовало у них отнять, их самих за хорошую мзду следовало переправить в какой-нибудь отдалённый уголок Земли, в Гвинею, например. Некоторые выступали за простейшее решение – за уничтожение евреев, поскольку долг защиты ... „морали, гуманности и культуры“ требовал беспощадной борьбы со злом... Уничтожение еврейства означало для большинства антисемитов спасение Германии. Они были по-видимому убеждены, что устранение этого меньшинства принесёт с собою окончание всех бед и сделает немецкий народ снова хозяином в своём доме.»90

К этому заключению пришёл Клеменс Фельден после анализа содержания 55 текстов известных авторов, вышедших в Германии между 1861 и 1895 гг. Результаты анализа ужасают.91 В 28 случаях предлагались определённые «решения» «еврейского вопроса», из них в 19 случаях – физическое уничтожение евреев. Эти предложения выдвигались в ту эпоху европейской цивилизации, когда о бойне Первой и Второй мировых войн, тем более, о геноциде как средстве национальной политике ещё никто ничего не знал {геноцид за пределами Европы практиковался европейцами того времени достаточно часто – Прим. переводчика}.  И уже тогда две трети антисемитских авторов шли в своей последовательности до крайнего предела и требовали геноцида. Из 40 авторов, представлявших мнение, что евреи образуют одну общность, только один считал,  что это общность чисто религиозного характера, ещё 6 причисляли религию к факторам, определяющим единство еврейства. 32 автора, напротив, полагали характер евреев неизменяемым, 23 автора обозначали евреев как расу. Взаимосвязь между идеей, что натура евреев неизменна и неизменяема, - идеей, сформулированной и развитой в первую очередь в понятиях расовой теории, - и тенденцией представлять себе «решение» «еврейского вопроса» в виде физического устранения – неоспорима. Установка на изоляцию евреев сменилась установкой на их уничтожение92 – и это ещё в XIX столетии, ещё до того как Адольф Гитлер появился на политической сцене. Фактически уже фон Дом в конце XVIII в. понял, какие выводы следуют из того образа евреев, который рисуют антисемиты –  чтобы защитить род людской, «евреи должны быть стёрты с лица земли».93

Только двое из тех, кто выступал за искоренение евреев – потому что они, якобы, распознали «натуру евреев» - понимали евреев не исключительно как расу, обозначая их однако как нацию. Как констатировал Фельден, расовые антисемиты были и на самом деле убеждены, что искоренение евреев Германии принесёт  стране спасение, поэтому не удивительно, что такого рода требования к началу XX в. становились всё чаще и громче. Гамбургские резолюции Немецко-социальной реформистской партии, сплотившей на время ряд антисемитских групп, выразили это в 1899 г. в пророческих и предостерегающих словах: «Благодаря развитию современных средств сообщения еврейский вопрос в течение XX столетия станет мировым вопросом и как таковой будет решён другими народами совместно и окончательно через полную изоляцию и (если требования необходимой обороны сделают это неотвратимым), в конце концов, уничтожение еврейского народа.»94  Проекты расовых антисемитов XIX и начала XX вв. вытекали из сущности принятого ими понятия «еврей».

В конце XIX столетия мнение, что евреи представляют опасность для Германии и их злоприродность коренится в их расовой принадлежности, было так же широко распространено, как и вытекающее из него убеждение, что евреи должны быть устранены. Тенденция рассматривать уничтожение как радикальнейшую форму устранения и пропагандировать его в качестве решения вопроса  уже чётко оформилась  и соответствующие идеи были многократно артикулированы. Немецкое общество было в той же степени антисемитским, что и к началу столетия, но теперь трансформированный, расистски модернизированный антисемитизм предлагал всеохватывающие, радикальные и даже смертоносные «решения» так называемого еврейского вопроса. К началу XX века семена специфического антисемитизма национал-социалистов и их антиеврейской политики уже взошли. Антисемитизм находил своё внешнее проявление в разговорах и дискриминирующих действиях отдельных лиц, но также и в формах политической активности. Однако как бы сильны и потенциально насильственны ни были антисемитские воззрения, но концентрированное и длительное насилие над евреями было тогда ещё невозможно. Условий для воплощения антисемитизма в программу физического насилия ещё не было и государственный порядок не позволял пока, чтобы антисемитизм стал основою социально-коллективного действия. Вильгельминская Германия не была готова терпеть тот род организованного насилия, за который ратовали антисемиты.95  Однако и без политической мобилизации антисемитизм оставался для евреев в высшей степени неприятной чертой немецкой культуры и политики, которая означал для них оскорбления, социальную дискриминацию и непрерывные душевные травмы; но физическая безопасность немецких евреев была в общем ещё не под угрозой.

На протяжении всего XIX столетия, особенно в его второй половине, никакой противовес антисемитизму не имел институциональной поддержки – конечно, в социал-демократической партии имелись тому исключения {этим исключением была партия в целом – Прим. переводчика}. Не только политические институты, но также и социальный фундамент в смысле Токвиля, то есть объединения, в рамках которых протекало политическое воспитание и осуществлялась политическая активность народа, не противопоставляли себя антисемитизму. Историк Вернер Йохманн (Werner Jochmann) замечает по этому поводу, - «На большом числе примеров можно показать, как антисемитизм на этом пути в 90-х гг. проник в последние [курсив автора] гражданские союзы,  общества краеведов и культурные объединения.» К этому периоду антисемитизм стал господствующей идеологией большинства организаций среднего класса, включая экономические. На первом съезде Немецко-национального союза торговых служащих в 1893 г. он обозначил сам себя  «...рождённым из антисемитизма...», а руководство союза заявило, что «отделение от этого течения невозможно... и с нашей стороны лучшим выходом является позволить этому течению нести нас и дальше».96

Это и другие экономические и неэкономические объединения объявляли себя «judenrein». Независимо от их экономического положения евреи в эти объединения не допускались.97  Антисемитизм был столь распространён и был такой потенциальной и мотивирующей силой, что различные группы и союзы использовали его для привлечения новых членов. Когда в 90-х гг. Союз сельских хозяев попытался связать воедино противоречивые интересы крупных землевладельцев, мелких крестьян и связанных с сельским хозяйством ремесленников, то антисемитизм был сочтён им „практически единственным средством вовлечения их в союз и сохранения единства“. Католики, враждовавшие с антикатолическим центральным правительством, обличали последнее как «опруссаченное» и «оевреившееся».98  Объявить своими врагами евреев или обвинить своих противников в том, что они продались евреям, - это было в смысле привлечения сторонников столь эффективно, что в конце XIX в. быстро стало неотъемлемой частью общественно-политического репертуара.

Подспудные антиеврейские установки характеризовали уже во времена промышленной революции и объединения Германии, опиравшегося на эксклюзивное понятие народа, культурно-когнитивную модель восприятия евреев. Поскольку евреи были предметом общественного «разговора», постольку немецкие авторы и ораторы описывали их в мрачных, если не демонических тонах, в расистских обесчеловечевающих идиомах своего времени. Людвиг Бамбергер (Ludwig Bamberger), лидер национал-либералов, писал по этому поводу в 1882 г., - «Важнейшие жизненные органы нации: армия, школа, учёный мир переполнены этим уже до краёв... Это стало одержимостью, спасения от которой нет.»99

Вопреки своей «эмансипации» евреи Германии должны были выносить всевозможные явные и весьма существенные общественные ограничения, так что каждому должно было броситься в глаза, что евреи, собственно, вовсе не настоящие немцы, что они не заслуживают доверия, достаточного для полного общественного признания, тем более, что для них оставался закрытым институт, наиболее полно отождествляемый с немецким патриотизмом: офицерский корпус армии. То же самое можно было сказать и о тех учреждениях, которые должны были заботиться о благе народа и управлять им, для общественного самоуправления, так же как для органов правосудия, хотя в последние евреи формально и допускались.100  В качестве аутсайдеров евреи были, таким образом, для всех заметным способом исключены из институтов власти. Практически, ограничения были столь обширны и так последовательно проводились в жизнь чиновниками, судьями и учителями, что один ведущий юрист обозначил эту фактическую отмену эмансипации как «отмену конституции бюрократией».101 

Вездесущий уже в первой половине века антисемитизм стал к исходу столетия ещё интенсивнее и, конечно, непримеримее. Одновременно Германия продолжала своё хозяйственное и техническое развитие. Антисемитизм и прогресс оказались вполне совместимы друг с другом, поскольку и в модерной Германии в основе лежала политическая концепция народа, опиравшаяся на псевдонаучные расистские и социал-дарвинистские теории, столь обычные в европейской культуре конца XIX в.102  Как уже упоминалось, к концу века либералы, бывшие до середины столетия «лучшими друзьями» евреев, оставили мало-помалу их филосемитский антисемитизм, их ассимиляторский вариант элиминаторского умонастроения и вместо этого взяли на вооружение антисемитскую модель, язык и мнения модерного немецкого антисемитизма с его уже далеко не столь мягкими элиминаторскими представлениями. Это, конечно, не относится к всё уменьшавшемуся кругу левых либералов, оставшихся верными принципам Просвещения и своим анти-антисемитским взглядам, которые, в конце концов, потеряли своих когда-то либеральных избирателей и впали в политическое ничтожество. В некоторых районах Германии буржуазия, прежде традиционно голосовавшая за либералов, стала отдавать антисемитским партиям большинство своих голосов.103  Немецкие консерваторы – которых следует отличать от тех, кто самоопределялся почти исключительно через антисемитизм – были и сами по себе изначально антисемитски настроены. В ходе избирательной кампании по выборам в райхстаг в 1884 г. Консервативная партия открыто заявила, что евреи находятся в непримиримом противоречии с немцами. Евреи, дескать, служат «интернациональным и ненемецким силам» и следует «наконец всякому истинному немцу понять», что евреи «никогда не ставят интересы германского Отечества на первое место».104

В протестантских кругах антисемитизм был уже признаком хорошего тона, но и среди католиков он находил мало-помалу распространение. И только ядро социалистического движения, его теоретики и функционеры, а также политически явно незначительная лево-либеральная элита отвергали антисемитские воззрения и сохраняли к антисемитизму относительный иммунитет. Эти небольшие группы стояли на позициях контридеологии, отрицавшей те предпосылки, на которых базировался антисемитизм.106

Бесспорен тот факт, что базисные идеи национал-социалистского антисемитизма в Германии были глубоко укоренены в политической культуре как её интегральная составная часть и как компонента свойственной немецкому обществу культурно-когнитивной модели. Равным образом несомненно, что расовый антисемитизм представлял собою наиболее заметную форму немецкого антисемитизма и играл выдающуюся роль в общественном «разговоре». В-третьих, антисемитизм в Германии в различные периоды находил широкую и надёжную институциональную и политическую поддержку, как показывают факты, связанные с выборами, петициями и деятельностью общественных организаций.107 И наконец остаётся констатировать, что этот расовый антисемитизм, с чьей точки зрения евреи представляли собой смертельную угрозу Германии, носил в себе зерно геноцида. Конечно, теперь уже нельзя установить какое число немцев разделяло это взгляды в 1900, 1920, 1933 или 1941 годах.

«Еврейский вопрос» был в Германии с конца XVIII в. предметом политической борьбы, постольку агитация за то или иное «решение» проблемы в конечном итоге всегда адресовалась носителям политической власти, от которых и исходило в конце концов соответствующее законодательство. Как политический вопрос требовал «еврейский вопрос» и определённого политического ответа, даже если антисемиты поднимали его в связи с экономическими и социальными проблемами. Шла ли речь о законодательной отмене эмансипации, высылке или уничтожении – в любом случае это должно было исходить от государства. На фоне политической мобилизации масс, сопровождавшей парламентизацию вильгельминской Германии, не является, таким образом, удивительным тот факт, что на выборах и в парламентской политике антисемитизм стал центральным фактором.

Взлёт и даже – как это ниже будет показано – падение антисемитских партий в Германии и Австрии подчёркивают, что антисемитизм в германском и австрийском обществе к началу XX в. приобрёл формообразующий характер, и подтверждают, что он представлял мощную политическую силу, имевшую решающее значение для политического будущего партий и правительств. В 80-х годах были основаны антисемитские партии, с тем чтобы получить возможность участия в выборах. В этих организациях роль антисемитизма была отнюдь не побочной, но скорее определяющей для их политического самосознания.108  Больший вес, чем эти новооснованные партии и их позднейшие выборные успехи, имело однако формальное заявление консерваторов – важнейшей парламентской опоры Бисмарка и вильгельминского Райха – в их, так называемой, Тиволийской программе, принятой в декабре 1892 г.: «Мы боремся с повсеместно проникающим и разлагающим еврейским влиянием на жизнь нашего народа. Мы требуем христианского правительства для христианского народа и христианских учителей для христианских школьников.»109  «Прусский ежегодник» («Preussischen Jahrbuecher») заметил по этому поводу, - «По сути консерваторы всегда были антисемитами... В том, что консервативная партия объявила себя антисемитской, нет с содержательной стороны ничего нового, но она стала на путь демагогии {т.е., на путь массовой агитации – Прим. переводчика}...»110

Выборные успехи антисемитских партий вынудили консерваторов, заявить официально в своей программе о собственном антисемитизме, чтобы не рисковать потерей избирателей.  На выборах в райхстаг в 1893 г. большинство получили партии, открыто признававшие себя антисемитскими; большая часть голосов досталась при этом консерваторам. В Саксонии, где еврейское население по данным за 1880 г. составляло всего лишь четверть процента, консерваторы и антисемиты получили вместе 42,6 процента голосов, причём непосредственно антисемитским партиям было отдано 19,6 процентов.111

После 1900 г. успехам антисемитских партий, за исключением консерваторов, пришёл конец. Тому были две решающие причины: с одной стороны, консерваторы сумели политически перехватить знамя антисемитизма, с другой стороны, общественное внимание временно переключилось на внешнюю политику. Тем временем антисемитизм в несоциалистических партиях был так этаблирован программно, что для собственно антисемитских партий места не оставалось, тем более, что кроме антисемитизма в их программах было трудно найти что-то ещё. Кроме того, в этот период внимание общественности концентрировалось в основном на авантюрах и конфликтах немецкой внешней политики; антисемитизм больше не стоял в центре политических интересов и вступил в период спада, то есть стал менее манифестен и мог быть использован для политической мобилизации масс в относительно меньших масштабах.112

Взлёт антисемитских партий и путь этаблированных партий к открытому антисемитизму или их молчаливый переход на антисемитские позиции показывают, насколько значительной политической силой стал антисемитизм в немецком обществе. Закат антисемитских партий поэтому не может рассматриваться как симптом общего упадка антисемитизма. Эти специальные партии выполнили их историческую задачу, перенеся антисемитизм с улиц и из пивных в избирательные кабины и райхстаг и сделав таким образом самих себя излишними.113  Теперь они могли самораспуститься и уступить место более перспективным наследникам, ждавшим в полной готовности следующей вспышки антисемитской активности. Гибель этих партий совпала с временным когнитивным и политическим уходом антисемитизма на задний план, в то время как другие сенсационные темы, вроде внешней политики, завладели вниманием публики. Но это не означало, что антисемитизм был изгнан из общественной жизни. О нём просто меньше стали говорить и потому он частично исчез из общественного поля зрения. Немногими годами позднее он вспыхнул  с новой силой.

Эта краткое описание развития и свойств антисемитизма не стремится к окончательности в смысле полноценного подтверждения источниками каждого положения, оно не может также вдаваться во все нюансы, как это приличествовало бы более пространной работе. В данном случае важно было лишь представить общую концепцию наших представлений о развитии модерного немецкого антисемитизма посредством сведения воедино известных фаз развития в различные периоды, которые обычно рассматриваются по отдельности, и попытки понять их по-новому в свете сформулированных в предыдущей главе аналитических и интерпретационных принципов. Эти предпосылки ведут к новому взгляду на антисемитизм, взгляду, который приписывает ему более значительные непрерывность в развитии и распространённость, чем это делалось до сих пор.

Этот краткий очерк сконцентрирован на том, чтобы обрисовать существование, масштаб и содержание немецкого антисемитизма настолько, насколько это необходимо для последующего анализа. Полноценное историко-социологическое исследование, учитывающее различные политические, социальные и экономические факторы, не входило в намерения автора. Автор также не может рассматривать эту тему с позиций сравнительного историко-социологического анализа, поскольку масштаб и сущность антисемитизма в других странах не является предметом данной работы.114  Целью автора было выделить основные черты немецкого антисемитизма в XIX в. – но не исключения и отклонения от норм, - которые решающим образом повлияли на историю Германии в XX столетии:

  1. С начала XIX в. антисемитизм в Германии был вездесущ и входил в общепринятую систему ценностей.
  2. Озабоченность еврейской тематикой носила черты одержимости.
  3. Во всё возрастающей мере евреи слыли в немецком обществе  воплощением и символом всего того, что это общество оценивало негативно.
  4. Евреев полагали злонамеренными, могущественными, в них даже видели главную причину всех зол, угрожавших Германии, и потому угрозу для благополучия Германии. Модерные немецкие антисемиты верили в отличие от их средневековых предшественников, что без уничтожения евреев мир на Земле невозможен.
  5. Эта культурная модель второй половины XIX в. соединилась с «расовой» концепцией.
  6. Расистский вариант антисемитизма не только обладал, в силу характера своих воззрений, повышенным потенциалом насилия, но и практически склонялся к применению насилия.
  7. Логике этого варианта антисемитизма отвечала борьба за устранение евреев всеми необходимыми и, в рамках господствующих моральных норм, возможными средствами.

Автор пытался подчеркнуть два основных момента:

первое, что лежавшая в основе нацистского антисемитизма когнитивная модель существовала задолго до захвата власти национал-социалистами;

второе, что эта модель в XIX и начале XX вв. была широко распространена во всех классах и частях немецкого общества, интегрирована в немецкую культурную и политическую жизнь, в общественный «разговор», в моральную и политическую структуру общества.115 

Понятие «народ», лежавшее в основе массового политического мышления в Германии, было понятийно увязано с определением евреев как антитезы. Отвержение евреев имело для понятия «народ» конституирующий характер, поскольку евреи воплощали всё негативное, что «народу» не должно было быть присуще. В концептуальное и моральное обоснование немецкого политического бытия тезис о злоприродности евреев входил как составная часть, что и придавало антисемитской культурной и когнитивной модели значительную устойчивость и политическую потенцию.

Этот анализ иллюстрирует развёрнутый в предыдущей главе аргумент, что постоянно присутствовавший в Германии антисемитизм в ходе своей трансформации в XIX в. бывал то более, то менее манифестным в качестве реакции на изменение различных, в особенности же экономических условий в немецком обществе.116  Перед лицом этого процесса, который, вопреки циклической смене фаз антисемитской агитации периодами относительного спокойствия, отчётливо демонстрирует преемственность антисемитских представлений и обвинений,  было бы неверным утверждать, что немцы в том же ритме отказывались от антисемитизма и снова принимали его. Насквозь пропитанная  антисемитизмом общественная дискуссия и негативный образ евреев, в создании которого немцы активно участвовали, рисующий евреев порочными носителями разложения, извечно чужеродным подрывным элементом, разрушителями, преследующими демонические цели и находящимися во власти демонических сил, не оставляет сомнений в том, господствовавшие в обществе антисемитские воззрения и эмоции не могли просто так растаять в течение XIX столетия. Поскольку подавляющее большинство немцев едва ли имело контакты с евреями и ещё меньшее число знало евреев близко, знакомы были эти люди с евреями в основном по антисемитским речам, статьям, карикатурам и дебатам, которыми они были напичканы до отказа. Народные сказки, литература, массовая пресса, политические памфлеты и графические материалы распространяли мощные антисемитские клише и создавали то отравленное «просвещение», которое тем не менее входило в ядро немецкой культуры.117

В XIX в. сторонники эмансипации евреев едва ли имели на своей стороне большинство немецкого народа. Они выиграли битву за эмансипацию, но с крайне незначительным перевесом.118 Эмансипация, то есть уравнение евреев в правах, увязанное с культурной моделью евреев, происходящей из враждебного им христианского источника, исходила из допущения, что она явится шагом к исчезновению евреев как таковых. Но поскольку евреи отказывались исчезать, то обманутые надежды эмансипации создали одновременно и структурные гарантии того, что антисемитизм достигнет некой новой степени злокачественности, поскольку евреи благодаря эмансипации проникли таки в «немецкий дом» и вызывали зависть соседей своим стремительным социальным подъёмом с исходного статуса парии. Антисемитизм претерпел некую метаморфозу, поскольку должен был заново ориентировать себя в соответствии с новыми общественными отношениями и новым положением евреев; таким образом интенсивность и политическое значение его возрастали пропорционально экономическим трудностям и общественным потрясениеям. Это и было антисемитское наследие XIX в., которое должно было до такой степени повлиять на немецкое общество и политику XX в.

Перед лицом этих фактов не удивляет, что никому пока не удалось доказать, что подавляющее большинство немцев или хотя бы важные меньшинства – если отвлечься от маленьких групп элиты – в какой-либо период времени были в состоянии пересилить их антиеврейское культурное наследие и освободиться от господствующей когнитивной модели. Недостаточно просто утверждать подобное или доказывать это, ссылаясь на тексты немногочисленных либеральных интеллектуалов, как это делали другие авторы, занимавшиеся темой немецкого антисемитизма. Напротив, доказательство, что размах и интенсивность антисемитизма уменьшились, должно принадлежать к числу тех аналитических задач, которые должен ставить перед собой исследователь, если речь идёт о масштабах немецкого антисемитизма. Эта задача остаётся нерешённой. Но факт остаётся фактом: в период подготовки к захвату власти нацистами, начиная с 1920-х гг., немецкий народ ориентировался на такое представление о евреях, гибельнее которого не бывало с начала Нового времени.