Домой

Самиздат

Индекс

Вперед

Назад

 

 

 

Дина Ратнер. Поиски Бога, поиски себя. Статьи.

ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИЗРАИЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

 

Проблематика русскоязычной и переведённой на русский язык литературы Израиля во многом определяется точкой отсчета писателя как в социальном, так и духовном плане. Внимание русскоязыч­ных писателей Израиля концентрируется, в основном, на сложностях абсор­бции, когда душа "и здесь, и там"; на восторге приобщения к своей земле и стремлении быть причастными к духовным истокам народа, который пер­вым обратился к Богу на "Ты". Ивритоязычных писателей больше занимают проблемы природы чело­века – соотношение чувства и воли, свободы и необходимости, осознанного и бессознательного эмоционального начала. Есть и общие темы: отношения с арабами, ощущение одиночества, избранности и стремление понять "са­мое главное, что должно случиться с евреем".

 Одна из доминирующих тем русскоязычного писателя в Израиле – национальное самосознание. Чувство национальной принадлежности в рас­сеянии определяло душевный настрой не на радость и счастье бытия, а на страдания и покорность судьбе. О мироощущении галутного еврея мы чита­ем в рассказах Григория Островского, автобиографический герой которого знает, что он – изгой. Та же отъединенность, обособленность в романе Софьи Шапошниковой "После полуночи". Разрушающий душу страх в книге Ильи Войтовецкого "Вечный Судный день". Нужно было выжить в галуте, выстоять, сохранить свои принципы.

Адаптации в Израиле на духовном уровне помогало трансцендент­ное чувство причастности истории поколений. А на практическом – в ре­альности сегодняшнего дня новых репатриантов преобладают растерянность, апатия, невостребованность. В рассказе Геннадия Седова "Пятеро в одной лодке, считая хозяина" писатель оказывается на положении подсобного ра­бочего под началом хитрого и ловкого араба. От унижения, физического напряжения интеллигент на грани срыва. Или рассказ "Вилла в Савийоне": тот же подсобный рабо­чий несколько раз перекрашивает флигель, потрафляя прихоти владельцев. Те его не замечают, но один из них, известный теннисист, добрый человек, подарил майку со своим автографом и даже спросил, как зовут. Этакий смех сквозь слезы.

С чего начинается оле? "Я сделал небольшое открытие, – пишет Генна­дий Седов, – если не садиться на тель-авивской тахане мерказит на автобус, а идти в Холон пешком, в кармане останутся два шекеля". О коридорно-сохнутовской жизни читаем у Александра Шойхета: "У меня не стало люби­мой работы. У меня не стало своего угла". Невозможно абстрагироваться от действительности: фабрика, конвейер, отупение от работы и "в зеркале чужое лицо". Однако в Иерусалиме у Стены Плача лирический герой А.Шойхета прорывается в другую реальность, и появляется ощущение полета, близости Бога.

 В новой ситуации есть и преимущество – взгляд со стороны. Герой Дины Рубиной (рассказ "Боль­шеглазый император семейства морских карасей"), от лица которого ведется повествование, ухаживает за стариками. Один из них случайно выжил в не­мецком концлагере; другой – безногий ветеран, дошедший до Берлина; далее: тро­нувшаяся умом женщина, семью которой расстреляли в Виннице; инвалид Армии обороны Израиля. Казалось бы, случайный человек становится соучастником ухо­дящих из жизни одиноких судеб. Именно эти люди, а не окаменевшие душой в ненужном богатстве, поддерживают уверенность в бессмертии души. Иначе незачем было "затеваться со всем этим мирозданием, если такая изящно сработанная вещица, как человеческая душа, – одноразового пользования". Есть у тебя необходимый минимум, значит, можешь позволить себе роскошь быть свободным от будничных тревог устройства и приобретения.

 О необходимости оторваться от будней читаем и в книге Леонида Левинзона "Ленинград – Иерусалим. Коми – Африка. Подняться над землей". Вместе с лирическим героем мы перемещаемся из северных снегов в зной Израиля. Не суть важны место и климат, главное – найти себя, свое место в мире. Интересна манера письма, автор как бы отстранен от пере­живаний основного персонажа. Перед читателем всего лишь факт: малахольный интеллигент снова и снова собирает чемодан. Казалось бы, нет ре­зона говорить о свободе выбора, поскольку нет выбора у бездомного сту­дента, нет его и у молодого специалиста, который поехал по распределению на далекий Север. И все-таки очкарик Кац "качает права", пытается отсто­ять справедливость, что порою выглядит как плевки против ветра. Случает­ся, правдолюбец вольно или невольно становится причиной страданий дру­гих людей, но ему необходимо уйти из чужой жизни, в противном случае не будет своей. С одной стороны, Леонид Левинзон описывает безликую реальность будней, с другой, – в его прозе прослеживается ожида­ние "самых главных, исключительных событий, которые должны случиться с евреем". Это ожидание началось еще в школе, когда мальчишки били его просто так, за то, что жид, значит, не такой, как все. Чувство отдельности от окружающих рождает ощущение избранности, а за после­днее нужно расплачиваться судьбой. И, конечно, соответствуют действи­тельности наблюдения автора по поводу собравшихся в Израиле людей: "Есть русские, марокканцы, даже эфиопы, а евреев нет". Должно быть, и на этот раз понадобятся сорок лет, чтобы собравшиеся со всех концов земли евреи стали евреями. Главное, нам есть, с чего начинать, здесь у нас глубокие корни и чувство истории.

 Ходит по земле, как по небу, вновь прибывший оле Леонида Финкеля ("Пись­мо внуку"). Дед оставил внуку не дом, не роскошную квартиру, не библиоте­ку, а право на святые места. О том же в "Ашкелонских древно­стях": "Каких-нибудь две-три тысячи лет назад стоял здесь еврей и так же смотрел на море. И видел небо над головой, холмы впереди... Мы здесь, но еще не пустили корни, только вспоминаем". История начинается с того, на чем закончилась две тысячи лет назад; те же распри, партии, разногласия – и необходимость единения: "Нужно найти точку отсчета, точку взлета".

 Прошлое перекликается с настоящим и в книге "Эта еврейка Неферти­ти". В египетском галуте мы могли противопоставить высеченному в скале огромному сфинксу своего незримого Бога. Для египтянина центр вселенной – Фивы, для еврея – Иерусалим и место, где Иакову приснилась лестница, уходящая в небо. Писатель проводит параллель между сознанием народа "тог­да" и "сейчас". Так же актуальны вопросы: "Где мы?", "Кто мы?" Как со­вмещаются русская ментальность и еврейское самосознание? Не потерять бы на трудном пути представление о цели. Каждому нужно выбрать свое еврейство. На сегодняшний день есть одна неоспоримая истина: "Все было, все повторяется и ничего изменить нельзя". Было созидание Храма и разру­шение, галут и исход, начало, конец и снова начало. И все та же тайна человечества в его стихийном бессознательном и волевом устремлении к со­творчеству со Всевышним.

До Хаскалы в еврейской культуре не было разделения на светскую и ре­лигиозную; последняя предполагала различные аспекты постижения мира: путем есте­ственных наук, философскими исканиями, попытками приобщиться к творяще­му мир слову. В нашем случае, речь идет о художественном отражении жизни – лите­ратуре. Герои книги "Эта еврейка Нефертити" запрограммированы на сверх­задачу: мы должны научиться летать, тогда нам будет легче ходить по зем­ле. Книги Леонида Финкеля объединены одной темой: поиски Бога, любви, духа творящего.

О том, что сегодняшний день – в некотором смысле продолжение вче­рашнего, пишет Феликс Кандель в повести "С того дня и после". В бедном местечке евреи ощущали себя и тут – на земле, и там – в идеальном вооб­ражаемом мире, который стал для них более реальным, чем повседневность. Автор нигде не обмолвился, что пишет о хасидах, вот только приводит в качестве эпиграфа высказывание рабби Нахмана из Бреслава и его ученика рабби Натана. Также по мироощущению обитателей местечка можно судить о том, что речь идет именно о хасидах, которые не загадывают впрок, ведь жизнь – здесь и сейчас. Каждый глоток воздуха, каждый новый день вос­принимаются как подарок. Человеку холодно, голодно, одиноко, он слаб и зависим, "но у каждого еврея впереди мир грядущий, у каждого удел в буду­щем мире". Как тут не вспомнить Марка Шагала: над ветхими покосивши­мися домишками летит старик с нищенской сумой и тяжелой клюкой, в ок­нах домов горят субботние свечи – мир соприкасается с вечностью. Еврею на роду написано искать Творца, "никто в мире, кроме еврея, не может быть евреем". Экзистенциальный опыт бытия, как он показан Феликсом Канделем, тождествен этическим критериям, реальность совпадает с идеалом.

 Продирается к своим истокам герой романа Эли Люксембурга "Десятый голод", ползет в Иерусалим из последних сил, через все круги ада. Факты истории перемежаются событиями сегодняшнего дня. Здесь же необходи­мость духовного напряжения, ответственность перед человечеством: "Ког­да Израиль пробуждает свой дух и возвышается, то вместе с нами восходит из мрака все человечество, но если мы опускаемся, то все опускаются вме­сте с нами". Нравственное совершенство – общечеловеческая проблема, но есть и отдельная личность, которой часто не под силу совместить сверхзадачу и индивидуальную судьбу. У героя романа смещаются пред­ставления о пространстве, времени, об окружающих его людях.

Едва заметна граница между воображением и реальностью и в книге Светланы Шенбрунн "Декабрьские сны". Человек не заметил, как вдруг взлетел и оказался над действительностью. Чтобы быть свободным, надо захотеть свободы. Часто берет верх малодушие, романтического порыва хватает только на миг, и потому побеждает зло (рассказ "Трое"). У героя рассказа "Искусство слепого кино", маленького зависимого инженера-лю­бителя, появился выбор, возможность новой жизни, но что ему Израиль, если подниматься незачем, да и жалко расставаться с единственным достояни­ем – дубленкой: "Запаришься ведь в ней в Беэр-Шеве, климат там, предуп­реждают, жутко неподходящий". Читаешь рассказы Светланы Шенбрунн и становится очевидным: заповедь о необходимости труда относится не только к хлебу насущному, но и к будничной тяжелой работе делания самого себя, своей души. И всегдашний вопрос: есть у человека выбор, или все происходит вслепую, помимо нашей воли? Этот вопрос, отра­женный в названии книги "Искусство слепого кино", решается разными пер­сонажами в пользу предопределения – слепого рока. У каждого своя и в то же время общая для послевоенного поколения России дорога в никуда. Со­стоянию безвременья предшествовали революция, коллективизация, война, голод, бесправие. Символично, что квартира-ночлежка в рассказе "Путь и ночлег" – без замка, каждый волен прийти и уйти, когда захочет. Однако это кажущаяся возможность выбора: людям некуда уйти от самих себя. Слышим крик о помощи, но ничего не можем сделать, мы всего лишь без­молвные и безучастные свидетели происходящего. Бессилие человека вы­зывает недоумение, и вопрос: "может, есть некий наблюдатель, который смотрит, как мы справимся в той или иной ситуации?" Люди уподобляются муравьям, ползущим к вершине: муравей не в силах преодолеть струящиеся потоки песка, всякий раз оказывается у основания горы и снова ползет вверх (рас­сказ "У дороги").

 Тема неприкаянности, неустроенности души и в книгах Лорины Дымовой: "Эти непонятные женщины", "Колыбельная перед разлукой", "Ми­лая женщина в окружении динозавров". Читаешь ее рассказы, и такое ощу­щение, будто следующий сюжет – продолжение или вариация предыдущего. Жизнь не со­ответствует мечте, иллюзия как волна снова и снова разбивается о скалу реальности. Вспоминается античное предание: греки на празднике Диониса пойма­ли Пана, бога лесов, и спросили его: "Какова лучшая участь у человека?" Пан не отвечал. Тогда веселящаяся толпа связала его и пригрозила: не отпу­стит, пока тот не ответит. Три дня языческий бог молчал. На четвертый день сказал: "Лучшая участь – не родиться". Интересно, что и нам, евреям, не чужда эта точка зрения. Два с половиной года спорили школа Шамая и школа Гилеля, одни говорили: "Человеку лучше не быть созданным", а дру­гие: "Хорошо, что он создан". Подсчитали голоса и решили: человеку было бы лучше не быть созданным, потому что горестей больше, чем радостей, но теперь, когда он уже создан, пусть подумает о своих деяниях. Именно эти мысли приходят на ум, когда читаешь в рассказах Лорины Дымовой о страданиях сопутствующих по­искам призрачного счастья. Перед нами проходят люди разных возрастов и социального статуса, казалось бы – сколь разнообразны их возможности, но все они стано­вятся жертвами воображаемой любви, и дорога у всех однак разочарованию и одиночеству. Будь то в Москве или в Иерусалиме, бродят "беспризорные сердца" по городу "тысяч одиночеств"...

 Тяжелая работа жить определяется объективной данностью, то есть фак­тами истории, биографии, и субъективнойразладом душ. В 43-м году встре­тились на поселении после лагерей двое вольнонаемных: еврейка и каракал­пак. "Вот и родилась я, слава Богу",пишет Зинаида Палванова в стихотво­рении "Где мои ровесники?" (сборник "Утонувшее море"). Могла и не ро­дитьсявоенное поколенье, "вымечтанное жизнью". Лагеря, война... Это время поэтесса называет "черной дырой на белом свете". Только и осталось от отца, что давний пожелтевший снимок, в который вглядывается дочь (по­эма "Второе детство" из книги "Деревья не копят обид").

 Стихи Зинаиды Палвановой"жизни страницы". Кто знает, может быть, для того, чтобы две души стали одной, требуется большее чудо, чем слу­чайная встреча родителей. Чувства, настроения передаются ассоциативным рядом: призрачные мечтырастаявший снег, увядшие цветы. Страхи, со­мнения, готовность к чудуи всего лишь "вечерние звонки, смахивающие на стежки". Своя боль помогает понять, вжиться в невзгоды случайно встретившегося человека. Картинкастоп-кадр, за которым угадывается прошлое и будущее. Люди сходятся, расходятсяобыденные и трагические сюжеты. Когда на смену "удушью обид" приходит смирение и равнодушие, воскресает стихийное жизнелюбие и стихи. Творчество, будучи осмыслением жизни, спасает от жизни.

 А вот и новые сюжеты: мать с сыном в Израилежизнь продолжается.

Тает снег подсознаньястрах,

Торжествует кровная связь.

"Первая весна в Израиле"

После центра абсорбциичужая холодная квартира в Тель-Авиве, хро­ническое безденежье и беззащитность перед "скадами" в январе 91-го. Стихи помогают преодолеть не­взгоды олимовской жизни.

Мысли тяжки, шаги легки

В этом чуже-родном краю.

Восстанавливаю стихи,

Вспоминаю душу свою.

"Обещание"

 В лирической поэзии Зинаиды Палвановой умение абстрагироваться от действительности сегод­няшнего дня и уподобиться веселью нищих, которым нечего терять; снова и снова расправляет крылья возрождающаяся из пепла птица надежды.

 Новая страница жизнитеперь уже в Иерусалиме. И новая книга стихов, посвященных городу ТАНАХа. Сборник "Иерусалимс­кие картинки" открывается стихами об улице Ха-Даф ха-Йоми (улице Днев­ного листа Талмуда), где люди, словно небожители, ходят по высотам Рамота. Отождествлению с городом помогает чувство узнавания, словно воскресает прошлое:

И сладко памятен он мне,

Как новый мальчик в пятом классе,

Как новая страна во сне,

Как жизнь еще одна в запасе.

"Все улицы здесь хороши..."

Воздушные замки становятся реальностью. Озвученная стихами жизнь: восходы в Рамоте, закаты в Эйн-Кареме, "пронизанный солнцем туман", "дождь за окном чертеж бессмертья чертит"... И удивительны в резонанс стихам иерусалимские картины Вениа­мина Клецеля. Одна обложка новой книги чего стоит: встречаются на фоне приткнувшихся к горам невысоких построек два еврея с пейсами, в шляпах, лапсердаках… В одной руке у каждогохлеб насущный, в другойКнига: пища для тела и для ума. Листая книжку, видим на рисунках старые покосившиеся пристройки-голубятни, белье на веревках, лица евреев, внимательных к подробностям быта и поднимающихся над таковым,то же, что и в стихах: единение земли и неба.

Как соединяется в человеке земное и небесное, конкретное бытие и пред­ставление о Творце? Уже в ранних стихах Бориса Камянова виден переход от чувственного восприятия к желанию понять Вечность. Поэтчасть тол­пы, он же отделен сознанием своей единственности и усилием не потерять в мозаике мимолетных впечатлений ориентир на высшую правду: "связать в единый узелок" бесконечность и миг. Чувство обособленности не позволяет отождествиться даже с самыми близкими:

Так и живу.

С собой борюсь 

Отец семьи, поэт, затворник:

Зеленой кроной в небо рвусь,

До боли прочно держат корни...

"Душа моя, печальная душа..."

 Казалось бы, можно уйти от всех, вырваться, взлететь, да только не по силам человеку быть одному. И мысли возвращаются к простой незатейли­вой жизни. Но просто не получается: любимая ли изменила, или, не захлеб­нувшись страстью, поэт снова рвется в неприютное веселье свободы, а мо­жет, есть подсознательный страх: не отделил бы семейный уют от друзей-бедолаг и не усмирил бы беспокойства сердца.

 Русский еврей, приобщившись к веселию на Руси, "которой есть пити", становится своим в кабаках, где все едино:

Поэт читает эпиграммы вору,

А участковый с диссидентом пьет,

Свершается загадочное действо:

Интеллигент нисходит до плебейства,

А мысли изрекает идиот.

"Демократичны русские пивные..."

 Всеобщее братство похмелья примиряет бывшего зэка и сексота, нет ни правых, ни виноватых, ни старых, ни молодых. Тоска раздрызганного в пив­нушках иудея выдает его среди собутыльников больше, чем характерный нос.

 Качаются качели: страстистрадания, виныпокаяния, отчаянияна­дежды. Выдержать бы эти взлеты-падения:

Тысячелетняя тоска

Поводит дулом у виска.

Еврейский Бог, еврейский рок

Ей не дает спустить курок.

"Я одинок, как плач кочевника…"

 Что может человек, если все происходит помимо его воли? Близка и понят­на читателю неразъемность бессознательного стихийного начала и мира духа, мысли. Одно перетекает в другое: ощущение унижения, неудач ча­сто является стимулом осмысления происходящего; всего лишь шаг от "пре­зреньяк прозренью", от "предательствак вере". Чтобы понять, надо прочувствовать. Вот только бы выдержать порой непосильное сиротство и со­знание неудавшейся жизни. Никто тут тебе не поможет, разве что сам заста­вишь себя подняться после очередного провала. И стихи становятся спаси­тельным прорывом из барачной жизни в преддверие Храмамира должного.

 В стихах Бориса Камяноваоткрытость, беспощадность к себе, разоча­рование и готовность все начать сначала. Концентрация мысли, перепады настроений, внимание к бытовой подробности и умение вычленить суть, со­поставив, казалось бы, противоположные понятия, лишают поэта оснований сетовать на то, что "не удостоился дара мудрой прозы".

 Где бы ни был поэтв России или в Израиле,он всего лишь конечный, не самодостаточный человек, и готовность врасти в "Ерушалаим, как валун или скала" не спасает от незащищенности перед холодной бесконечностью. Нигде не спрятаться от себя, всюду актуален вопль: "Дай счастья мнеили убей меня!"

…Вспоминаются слова Святого Писания: "Нехорошо человеку быть одному, сделаю ему помощника, соответствующего ему..." А рабби Иегуда сказал: "Не читайсоответствующего ему, а читайпротив него". Если будет он достоин, будет жена ему во всем подмогой, а если нетбудет она против него бороться. Вина, покаяние, чаяние перемен, приятие судьбы как одного из звеньев цепи мирозданияв стихах Бориса Камянова. А если волна удачи соединит, наконец, двух потерявшихся в жизни людей, достанет ли вдохновения писать стихи? Сомнение неправомерно, ведь поэзияне толь­ко вопросы и крик о помощи, но и хвала Создателю.

Счастливый удел, когда жизнь представляется радостным началом без страха потерь и сознания неизбежности конца, дан немногим. Как правило, люди несут не только груз своих бед, но и вековую усталость предков. В стихах Аси Векслер (сборник "Под знаком Стрельца") просле­живается общая участь российских евреев: дорога от Синая через Африку в Испанию, потом Нидерланды, Польша и Россия с чертой оседлости. Далее – ужас Катастрофы.

И снова мы вернулись в исходную точку, где начинаем­ся с приобщения к заветам праотцев и мечты служить своему народу:

 

Успеть бы однажды в праотчем краю

взрастить безымянную строчку свою,

пустить ее по суховею,

чтоб счел ее каждый своею.

Новая жизнь начинается с воспоминания о родной земле, доме, хоть дома как такового нет:

Вижу горы с горы. Дотянулись до глаз

письмена каменистых нагорных террас.

Может быть, в них написано что-то о нас, только чтенье пока про запас.

У нас две жизни, и та, которая рисуется в воображении, в большей степе­ни соответствует нашему "я", она-то и является истоком творческой мысли. Искусство, говорит Ася Векслер, это "контур в небытии", мост, соединяющий вымы­сел и реальность, прошлое с настоящим и будущим. Передать бы следую­щим поколениям горькое знание местечка и песню о бедном портном, кото­рую пела бабушка на идиш. Бедный портной вопрошает Создателя: "Если беспросветная нужда и работа от зари до зариэто жизнь, что смерть тог­да?" Напев этот дан нам, чтобы не очерстветь душой и не потерять память о долгой дороге в нашу страну.

На вопрос: "Можно ли дважды войти в одну и ту же землю?"Игорь Бяльский отвечает: "Дважды, трижды, четырежды". Нужно идти, не спра­шивая. Со всего мира, со всех городов несут евреи в Израиль память поко­лений:

Сто предыдущих

непьющих

скитающихся поколений,

не говоря о несчитанных тыщах до нашей эры,

мне завещали печаль об утраченных кущах

и даровали грядущего рая химеры.

Стихи Игоря Бяльского, многозначны, как музыка. Все естьпротяженность во времени и сиюминутность, прозрение и смятение, отсутствует лишь непримири­мость суждений. И потому читатель имеет возможность домыслить ситуа­цию, воскресить забытые чувства, когда сознание раздваивается на непос­редственное, детское, и взрослое с преобладанием беспощадного разума. А дело, оказывается, за немногим, всего-то и нужнопозволить себе роскошь быть независимым:

 Когда выходишь из игры,

 еще не проиграв,

 распахиваются миры

 на вешний запах трав.

 Вслушивается в себя, в свою причастность к завещанной нам земле Ген­надий Беззубов. С первых же страниц книги "Случайный прохожий" мы при­общаемся к размышлениям поэта, тональности его стихов: "Ветер, листа­ющий черепичные крыши", "изнывающая душа" и "память о связи с Бо­гом". Нужно осознать свое пребывание в "насквозь продуваемой стране камней", где есть "и хлеб, и свобода". Поиски себя начинаются с перемежа­ющихся картин прошлого и настоящего:

Перепутавши "здесь" и "там",

Изумляясь судьбе такой,

За самим собой по пятам

Я бегу и машу рукой.

 

Перепутавши "там" и "здесь",

Изумляясь видениям сим,

Мы другой земли не вместим.

Даже если такая есть.

Казалось бы, можно вернуться обратно в Россию, на насиженное место. Но это кажущаяся возможностьвозврата, по сути, нет.

Это даже не выбор

Предписанье, приказ.

Но Всевышний не выдал

Разъяснений для нас.

Хватило бы времени и сил начать все сначала здесь, а если нет таковых, даже смерть, на своей землезнак судьбы. Мы ищем точку отсчета в глубине веков. Ос­новная мировоззренческая установка поэта: бытие перед ликом Творца. Ка­кую бы нишу ни нашел для себя человек, каждому предстоит дать ответ перед суровым Судией.

Это жизнь не за совесть,

  скорее, за страх.

Это ветер кричит в Иудейских

горах,

на коротком и страшном

просторе...

В сегодняшний день, "будто в ствол духового ружья, набита горчайшая соль бытия". Сегодня нужно свыкнуться с арабской угрозой, бесприютнос­тью и страхом. Но когда поэт идет по улице Пророков, он сам чувствует себя пророком. Ничего не остается, как принять действительность такой, как она есть. И горечь бытия сменяется откровением; поэт и пророквне времени.

Тема произведений художника во многом определяется жизненными впечатлениями, а вот тональность мировосприя­тиявсегда одна и та же. С первых же ранних стихов Елены Аксельрод вырисо­вывается духовный образ поэтессы, который не изменился и в стихах сегодняш­него дня: гордый, тонко чувствующий и потому особенно беззащитный чело­век. Много всего наслоилось: родовая память местечек с нищетой и кровавы­ми погромами, боль утрат "убитых в заключенье, убитых в ополченье". Поэт наследует жизненную установку родителей"не уступать ничего", не посту­паться ни честью, ни достоинством, ни верностью своему призванию и долгу.

Высокий накал чувств, внутренняя необходимость абсолютных отноше­ний определили ориентацию не столько на реального, сколько на идеального друга. Может быть, не ведая того, мы бессознательно продлеваем память первой любви; прервавшиеся отношения еще не затуманились бытом, не проявилось несходство характеров и жизненных установок. Воспоминания актуальней действительности. И мы слышим шорох падаю­щего снега, пение сосен, плеск морской волны, несущейся навстречу влюб­ленным, которые "равны богам". Видим профиль "лица дорогого" в обна­женных ветках тополя, цветущий куст, свет в окне и дождь, соединяющий былое и сегодняшний день. Сколько оттенков красок, звуков, сколько тонов, полутонов чувств, предчувствий! Как весомы чугунные клювы ворон и, на­оборот, невесома рука старушки, ожидающей птиц, "белокрылых и юных".

Сила человека в независимости, которая достигается умением абстрагироваться от окружающих, отрешенностью от успеха (сти­хотворение "Но в себя мы уверуем снова"); отсутствие необходимости пе­рекричать кого-то и тем самым доказать свою значимость дает ощущение покоя и беззаботности.

Я по саду чужому бродила.

Было жутко, шныряли тени.

Но была в отрешенности сила,

Хоть подчас подгибались колени.

"В саду"

В этом же стихотворении читаем о том, что страх можно победить, если отождествиться с деревьями, травой, коснуться руками листьев и предста­вить, будто в спину тебе бросили не камень, а яблоко. Но независимость часто оказывается иллюзорной, страхи не исчеза­ют, они возвращаются в снах:

Снилось мне, что меня искали,

Что мой лоб придавили каменья...

Память холодного города, который так и не стал родным, где "глядят на меня ненавидя, будто я в холодах виновата", и чувство вины от созна­ния отчужденности – это в прошлом, а в настоящем – осмыслить бы происходящее в стране Авраама. Мы все время задаем Богу вопросы и пытаемся услышать ответ. В недавно вышедшем сборнике Елены Аксельрод "Стена в пустыне" усиливается представление своей конечности в бесконечном мире, обостряется желание уяснить "суть земных событий". Сменился пейзаж: там – "Березы голые ветвями черными качали", здесь – "На жаре распятая пылится пальма", но взгляд на себя как бы со стороны остался прежним, и все то же умение облечь в слова самый сокровенный вздох.

Творчествосвоеобразный диалог с Творцом, оно же рождает чувство неразрывной связи поколений: "И снова слиты воедино /Отца призванье, дело сына". Но как бы ни было сильно "обольщение, что слово отвергает прах и тлен", не защититься искусством от яви, жив человек любовью к ближнему.

Господь, помилуй и спаси 

не оставляй меня одну,

Не забирай, кого люблю, не дай утратить

дар любви.

Покуда я могу дышать, оставь мне

хоть одну струну 

струну любви и доброты,

а остальные все порви...

"Моление о доброте"

Всепобеждающая любовь к сыну и невозможность поверить в готовность Авраама принести Ицхака на жертвенный костер. Бог испытывал нашего праотца, но и Авраам испытывал Бога. Не отмени Творец этой жертвы, не было бы ни Бога, ни его народа.

Сколько живу, вдоль пустыни изгнанья бреду. Манны небесной отведать едва ли сумею.

Но если от сына кару небес отведу 

Значит, придет он, значит, придет в Галилею...

"Я никогда не поверю, что Авраам..."

Стихи Елены Аксельрод – стон, плач, молитва. Мироощущение поэтессы в сборнике "Стена в пустыне" становится еще явственнее благодаря живописи ее сына, Михаила Яхилевича. Дети часто наследуют от родителей внешнее сходство, но сродство душ – явление ред­костное. Здесь же – счастливый случай дыхания в унисон. Мы говорим о тональности приятия мира, которая остается постоянной на протяжении всей жизни. В иллюстрациях и стихах этого сборника – человек наедине с вечностью. Одинокая фигура, как стрелка компаса в ночи, обращена лицом не к зрите­лю, а к пустынному пейзажу. Стены домов – "шалаши из камня", будучи укрытием от холода и зноя, не защищают от призрачности существования. Лифт, несущийся в пропасть среди гор, сторожевая вышка над бездной или край балкона – ещё мгновенье, и небесное притяжение пересилит – человек потеряет связь с землей. "Здесь в небо я погружена, /Я у него в кармане..."читаем мы в стихотворении "Здесь под горой в Святом краю..."

Картины Михаила Яхилевича и стихи Елены Аксельрод упраздняют вопросы об известности и безызвестности художника, которые поэтес­са задавала еще в начале творческого пути: "для кого" всю жизнь писала мать, "для кого" отец был неразлучен с мольбертом ("Вместе и врозь, кто был дорог, исчезли...")

...Меняются в стихах и пейзажах книги "Стена в пустыне" краснеющее солнце заката, ночная темь, зеленеющий рассвет, утро, день, ночь, снова утро... И всегда присутствует чувство дали, дороги, которой нет конца.

У греков было понятие "рок", у евреевпредназначение. Каж­дый еврей должен распознать и реализовать свое предназначение или, выра­жаясь словами Дины Рубиной, "написать своей сценарий жизни". Очень не­однозначный писатель Дина Рубина, за спасительным юмором – экзистенциальные проблемы: жизнь, смерть, творчество, поиск себя на этой земле.

 При всем многообразии сюжетов, главная тема Д. Рубиной – становление личнос­ти: как из хаоса страхов и страстей вырисовывается человек, противостоя­щий повседневности. Кому из нас не знакома необходимость смириться с обстоятельствами и невозможность смирения: "Тогда (в России) я еще не догадывалась, что нет ничего страшнее для еврея, чем противоестествен­ное национальному характеру смирение". В книгах российского и израильс­кого периодов не нарушаются законы "суровой правды", все достоверно, взаимообусловлено и никаких чудес. Так оно и лучше, наш жизненный опыт свидетельствует: все дастся будничным тяжелым трудом. Здесь, как и там, актуальны проблемы поиска работы, квартиры, и уж конечно, недалеки от истины слова о том, что "оле за шекель в чистом поле воробья загоняет".

Эпиграф к роману "Последний кабан из лесов Понтеведра" ("Камни их сохранили величие, людинет") как нельзя более точно отражает ситуацию и другого романа"Вот идет Машиах", где за суетой, шумихой, погоней за копеечным заработком русские евреи ищут Бога. "Не бывает еврея без Бога", – говорил Достоевский. Тем болеена Святой земле. Речь идет об осозна­нии истории, идей, которыми жил народ в преддверии прихода Машиаха, и об ответственности; "Спасение придет от евреев",сказано в Евангелии. В романах израильского периода те же проблемы, что и в ранних произведениях ("На Вер­хней Масловке". "Ангел конвойный". "Камера наезжает"), те же поиски себя – только на этот раз перед оправдывающим наше существование Высшим Разумом.

Абсурдные ситуации: прошлого уже нет, будущего еще нет, только и оста­ется уповать на волю Бога. Божья воля для каждого своя, а Машиах явится для всех. Понять бы, как одному человеку по силам изменить мир. Может быть, сек­рет кроется не в понимании, а в нерассуждающей вере, но тут у русского еврея не хватает воображения; у него вызывает недоумение очищающий от скверны пепел красной коровы и упование на посланца Небес, который дол­жен придти со дня на день. Живя в Израиле, знаешь, как точно описано Рубиной состояние человека, перемещенного в другое измерение. Иногда же кажется, будто и не было рассеяния, евреи снова, как две тысячи лет назад, оказались в ситуации разброда, вражды, и это в то время, когда необходимо объеди­ниться и найти решение. Все перепутано, прошлое неотделимо от настояще­го, сон перемежается явью, правдавымыслом. Нужно собрать себя, вос­создать из обрывков воспоминаний, судеб родителей, памяти бабушек и на­следия тысячелетий. Многоликая, мельтешащая толпа прикосну­лась на своей земле к тайне вечности. В христианстве Бог очеловечивается и спускается на землю, в иудаизмечеловек поднимается к Богу. Осознать бы связь божественного и человеческого "я".

Наше поколение ответственно за существование страны как в духовном, так и в физическом плане. Невозможно не разделить недоумение писатель­ницы по поводу абсурдности ситуации: строят поселения и сносят, сажают террористов и отпускают. Ради чего гибнут люди? И резонный вопрос: "За­чем евреям мир, если не будет земли?" Действительность сегодняшнего дня невозможно понять, разве что пережить с помощью юмора, то есть най­ти в себе силы посмотреть на происходящее со стороны, с безопасного рас­стояния. Юмористорически обусловленная особенность мировосприятия евреев из России. Читаем у Рубиной: "Объявлена финальная встреча КВН. Сборная Израиля против сборной мира. Встреча, разумеется, прохо­дит на русском языке, потому что в команду Израиля входят только одни русские евреи, а в мировую сборнуюрусские евреи из Германии, Америки, России, Австралии и Новой Зеландии.Я думаю, наши их побьют!" (Рас­сказ "Противостояние").

Обратимся к мировоззренческим проблемам переведенной на русский язык ивритоязычной литературы, одна из доминирующих тем которойсо­отношение осознанного и бессознательного начала в психике человека.

В повести А.Б.Иегошуа "Лицом к лицу с лесом" недоучившийся студент университета, не нашедший себя ни в выбранной специальности, ни в отно­шениях с людьми, оказался лесным сторожем. Не так уж важно, что явилось причиной неприкаянности героя – отсутствие ли интереса к науке, лень или излишняя задумчивость, которая мешала ему организовать работу буд­ней и делала привлекательным для жен преуспевающих сокурсников. Выхо­дом из тупика представилось уединение в лесу, где, нако­нец, можно сосредоточиться и осилить чемодан книг. Был и напарникне­мой смотритель, старый араб. У того своя история: лес прятал развалины его деревни. Субтильный очкарик и араб, у которого вырезали язык, неизве­стно, свои или чужие, оказались друг против друга, как два уцелевших сол­дата вражеских войск. Одинокий ли привязался к одинокому или появилось соучастие к тому, кто рядом, только притупилась настороженность студента к "неугасимой ненависти в глазах старика". Все сместилось: возможность припрятанного в лесу бензина и реальное наличие такового; всегда молчащий теле­фон, трубку которого можно было поднять только в случае пожара, и найден­ный в лесу обрывок телефонного провода; возникшая теплота к смотрителю и сознание, что тот может зарезать его, спящего, и спалить лес. Слабеет чувство опасности и от усталости постоянного бдения, ежечасного и ежеми­нутного обозрения в бинокль со сторожевой вышки "пяти холмов, покрытых игольчатым ворсом серо-голубых сосновых лесов". Постоянный страх огня и в подсознаниижелание освободиться от страха: ожидание всеуничтожающего бушующего пламени. Эти противоречивые переживания не предотвратили развязку: араб поджег лес, запалил со всех пяти холмов. Человечность, участие к судьбе араба в данном случае уничтожают инстинкт самосохра­нения, становятся самоубийственными.

Если у основного персонажа этой повести притупилась реальная оценка действительности и бессознательные чувства взяли верх, то в следующей повести А.Б.Иегошуа "Вечерний поезд в Ятире", наоборот, неосознанные эмо­ции переходят на уровень сознания. Конец также трагичен. Речь идет о жите­лях маленькой заброшенной деревни в горах, для которых единственным вес­тником внешнего мира был проносящийся в вечерних сумерках поезд. Главные впечатления далеких от всякой цивилизации людей сводились к виде­нью роскошного экспресса, блистающего освещенными окнами; жизнь тех, кто находился в вагонах, представлялась волшебной сказкой.

Человек должен реализовать свой жизненный потенциал в конкретной деятельности, в противном случае копившаяся энергия перерождается в безумную разрушительную стихию. Интересно, что чудо­вищное предложение одной из жительниц деревни пустить поезд под откос не вызвало протеста у других. Всем нужны были новые ситуации, возможность участвовать в каких-то событиях, пусть даже трагических. Принесла ли катастрофа с сотнями жертв облегчение убийцам? Это уже другой вопрос.

В романах Амоса Оза иррациональными эмоциями наделены женщины, мужчины же, как правило, руководствуются волей и разумом. Однако в од­ном человеке присутствуют и то, и другое, и потому деление условно. На вопрос ребенка: "Почему все люди думают по-разному?"взрослые резонно отвечают: "Потому что они разные" (роман "Мой Михаэль"). За­стенчивой Хане снится сладострастный ужас. Не столь важно, от кого исхо­дит насилиеот двух ли арабов – близнецов-подростков с бронзовыми гибкими тела­ми, от крепко сбитого водителя такси из Бухарского квартала или проница­тельного капитана подводной лодки; главное, что чувство освобождения при­носят Хане сила, внутренняя энергия. Героиню завораживают видения далеких берегов, заснеженных полей и мчащейся в неведомые дали русской тройки. Хана говорит о себе: "Существует в мире некое таинство, оно задает внутреннюю мелодию моей жизни".

Сменяются поколения, люди уходят в небытие, бессмертна только мысль. Стремление постигнуть не облеченную в слова сущность Хана как эстафету при­няла от отца, тот "вслушивался, внюхивался в мир". Так же и Михаэль взял от своего отца установку стать ученым. Казалось бы, есть все основания для счастливого брака, ведь именно ученые и писатели казались Хане про­роками. Но муж на все ее вопросы отвечал молчанием и улыбкой. Соуча­ствовал бы он в мучительных переживаниях женыне появилось бы у нее чувство одиночества, ощущение случайности их отношений. Хана живет в напряженном ожидании, преддверии чего-то самого главного, Михаэль же, напротив, четко знает, чего хочет. Уязвимость женщины усугубляется и на­целенностью мужа на профессорскую кафедру, что делает его привлекатель­ным для честолюбивых студенток. И неожиданный финал: "Разумный, скром­ный, хоть и не блестящий, но надежный Михаэль" оказывается вовсе не на­дежным.

Неожиданно меняется ситуация, оценка действительности и в романе Амоса Оза "Черный ящик". Возникает вопрос: какие свойства челове­ческой психики постоянны, а какие преходящи, зависят от обстоятельств? Убеждения Мишеля, героя романа "Черный ящик" в том, что быть евреем"это уметь принимать удары, все преодо­леть и идти по нашей дороге дальше... И принимать приговор судьбы", не выдерживает испытаний. Когда страдания стали нестерпимыми, Мишель подумал: "Быть может, не приведи Господь, небеса пусты? Нет ни правосу­дия, ни Судьи. Быть может, весь мир погружен в беззаконие?" Усомнился перед лицом испытаний и господин Глика, "всю жизнь истово исполняющий все предписания нашей веры" ("Мой Михаэль"). А господин Гидон, всю жизнь стремящийся найти высший смысл бытия, "мысль разрешить" перед лицом неизлечимой болезни и близкой смерти приходит к выводу: высший смыслэто "талант к жизни", чудосама жизнь. В детстве господин Гидон утверж­дался силой и властью. То же стремление подчинить, взять верх было и у его сына. С возрастом разжимается кулак, герой понимает: "Быть сильным – значит уметь любить".

Мы отмечали у русскоязычных писателей Израиля сознание избранности; есть оно и у ивритоязычных. "Испытай раба своего",молит Ифтах в рассказе Амоса Оза "На этой недоброй земле". Экзистенциальный выбор в понима­нии того, "Чтобы приблизиться к Богу, надо уподобиться бабочке, но не тогда, когда она подлетает к цветку, а тогда, когда она летит на огонь". И там же: "Я не прошу Твоих милостей и щедрот, подари мне от ярости Твоей, от оди­ночества и страданий". Кем бы ни ощущал себя человек, избранником Все­вышнего или ничтожной песчинкой, он беззащитен перед судьбой. О том же читаем в повести А.Б.Иегошуа "Начало лета – 1970", старый учитель потерял на Войне за независимость единственного сына. Выход из заколдованного круга одиночества старик пытается найти в отождествлении с повсед­невной жизнью своих бывших учеников.

Жизнь прозаична, за чудесами выхода из Египта Шуламит Харэвен пока­зывает конкретную судьбу обездоленного мальчика-сироты, который сам, на свой страх и риск, должен определиться перед Богом и людьми (рассказ "Ненавидящий чудеса"). С одной стороны, героя одолевает страх пустыни, отъединенности от людей, с другойон чувствует, что правду следует искать, обращаясь к звездному небу, а не к переменчивым нравам людей. Совсем полным сиротой ощутил себя Эшхар, когда отказался участвовать вместе со сверстниками из своего колена в языческом буйстве у золотого тельца. Как просто пишет Шуламит Харэвен о последствиях отступниче­ства: "Похоронили убитых и взяли на себя 3акон". Восприятие невидимого Бога выражается у Эшхара не в присутствии сверхличности Моисея, не в памяти о чуде появления манны, перепелов и воды из камня, а в узнавании земли праотцев и в предощущении чего-то самого главного.

"Самое главное" ищет Эфраим в повести Давида Шахара "О тенях и об­разе". Отец Эфраима – сухой деспотичный человек. Мать – художественно одаренная, артистическая натура, позволяет сыну быть самим собой: "Мой мальчик! Да ведь такого, как ты, нет на всем белом свете". Рассеянность, постоянные грезы наяву, невключенность в забавы детей свидетельствуют об углубленности, сосредоточенности на своих впечатлениях, переживани­ях. Своеобразие видения мира проявляется по-разному. У Эфраима оно выразилось в обостренном восприятии цвета. Неслучайно первой любовью оказалась художница, старше его на пятнадцать лет. Желание сво­боды, творческого приятия окружающего не мирило с властью отца и учителей ешивы. Бога Эфраим отождествлял "не с исполнением всех двухсот сорока пред­писаний и соблюдением всех трехсот шестидесяти запретов", а как свои личные отношения с миром и людьми. Мысли эти казались греховными до того дня, когда он начал изучать поздних пророков, "они дарили ему свое великое прощение". "Сказано тебе, человек, что есть добро и что требует от тебя Господь: действовать справедливо, милосердным быть и смиренно хо­дить перед Богом твоим". Живопись, философия, поэзия – тоже поиск Все­вышнего. Обладатель богатого воображения и незаурядного интеллекта ча­сто выпадает из своего клана. В сообществе же, в массе людям легче жить, поскольку не нужно принимать рискованных решений и расплачиваться за свой выбор – масса всегда права.

В вопросе выбора себя, своей судьбы Михаил Генделев – фаталист. Да и есть ли у человека выбор, ведь он всего лишь "мотылек", бабочка, которая "топчется в воздухе на краю". И потому минута, миг становятся протяжен­ными во времени. Жизнь рядом со смертью, а любовь – всего лишь дыха­ние, легкое прикосновение друг к другу.

Посиди со мной.

А время спустя...

Ах,

кто же знает,

что будет с нами потом?

Нельзя искушать судьбу –

мы у нее в гостях 

все дело в том.

"Сядь, посиди со мной"

Все случайно, непредсказуемо. Удивительно легко вживаешься в образ­ный и чувственный ряд поэта, в напев стиха, тональ ность настроения: "Тени комет и огней небесных стекают по нашим щекам"; "Ветер свистит тиши­ну"; "Луна, песня Лилит, пустыня, бессловесный диалог".

Червь в яблоке напоминает о змее, искусившем первого человека ябло­ком с древа познания. Но, как бы мы ни старались, знание наше конечно, и не постигнуть истины, сущности мирозданья. Бесконечна дорога, не отличишь конец от начала. Не отсюда ли проистекают представления бесплодности усилий человека, его неопределенности во времени.

 

Подпись: нет и следа.

Дата: поздно, луна.

Время: а время не определим.

Каждый начинает сначала, "я дал название новое любви – пустыня, и то же название души" (см. в стихотворении "Стоящий на открытом месте"). Мы сами обживаем, заполняем душу, творим любовь, и нет ничьей вины, если исчез­нет память нежности. Не потому ли человека не покидает ощущение одино­чества, призрачности бытия и экзистенциального страха пустоты. Ненавяз­чивые мысли, чувства поэта, скользящие, как лунные блики, рябь по воде, захватывают своим напевом, непреложной данностью. Жизнь – "пепла ле­песток". Какой маленький промежуток между еще небытием и уже небыти­ем:

Сначала темнота.

Затем печаль и память

 и

снова темнота.

"Сначала темнота"

В размытых тенях "контур двух близнецов – смерти и бессмертия". Смерть на войне более реальна и вещественна, нежели жизнь, не солдату решать, "быть или не быть". Сдувает ветром повисшую на скале "бахрому" неудавшегося десанта. "В ночном бою, творящемся на ощупь, легче бес­прекословно умереть". Вот он, образ войны в стихах Михаила Генделева: "птицу с глаз отер и кинул в небо дыма"; "жизнь становится всего лишь названием, а не именем". Неотвратимость, готовность к смерти – "гороскоп военного мотылька".

"Не был – есть – не буду"

всплывает

"был ли?"

"Бильярд в Яффо"

С одной стороны – легкое касание реальности бытия, с другой – страш­ная материальность смерти.

Ты глина от глины Междуречья

под клинопись новых таблиц.

Или:

 Фонтанами отворена

гнилая кровь – нефть – перегной полей великого Нимврода [1]

 посмотрел и я сказал:

война!

война, народы!

Из цикли "Вавилон"

Нужно было на себе прочувствовать невозможность совместить осозна­ние своего конца и ощущение бесконечности, смерти и бессмертия, чтобы написать: «воюют солдаты по команде, а умирают в одиночку – здесь каждый себе поводырь". И не суть важно, что речь идет о войне с арабами. Смерть обез­личена, она же персонифицирована. Война как судьба, "я был женат на тебе, война". Война любит, ревнует солдата. И не защититься от страха метафи­зической гостьи-смерти, она является и "плюхается в постель", напоминает об отсрочке, всего лишь временной разлуке. Победа не однозначна, даже если и ты и твой дом уцелел, омертвеет душа, и не увидишь

В серебряном небе

ни птиц

и ни звезд и ни облаков

ни дождя ни молитвы

В этих строчках нет знаков препинания, что усугубляет ощущение непрерывности времени. В сборниках стихов Михаила Генделева, вышед­ших в Иерусалиме ("Послание лемурам", 1981; "Стихотворения и поэмы", 1984; "Праздник", 1993; "Избранное", 1996; "В садах Аллаха", 1997; "Царь", 1997) – преобладают привычные сюжеты: о жизни, смерти, судь­бе. А любовь – сон, и потому не страшно, что нет любви. "Жизнь на ветру" – вот фон, на котором возникают и исчезают люди, оставляя блики, мелодию...

 Тема войны занимает большое место как у русскоязычных, так и у ивритоязычных писателей. О боях за нашу землю, о погибших людях и растущей непримиримости мы читаем в рассказе Хаима Гури "Столетняя война":

"Было ясно, что евреи, вернувшиеся на "отнятую землю", на ней и останутся, чего бы им это ни стоило". Израильтяне не хотели браться за оружие, просто не было другого ответа на вопрос: "Что нам делать?" И далее: "Да не убоимся мы врагов, а убоимся мы своих слабо­стей, равнодушия галута, по горло сытого алией, да убоимся бегства из страны и безработицы, да убоимся забвения своего достоинства".

 В стихотворении Натана Альтермана "Серебряное блюдо" мы слышим голос погибших солдат:

Скажут оба, в засохшей крови и пыли:

"Мыто блюдо серебряное, на котором Государство еврейское вам поднесли".

 

Скажут так и падут. Тень на лица их ляжет.

Остальное история, видно, доскажет...

Размышления о цене за независимость слышны и в стихах Хаима Гури:

Не предали мы! Посмотрите, ведь каждый из нас при винтовке. Лишь пусто в подсумках и дымном, еще не остывшем стволе,

И кровь наша капля за каплей кропит еще тропы лесные,

Мы бились, покуда не рухнул последний из нас на скале.

"Вот лежат наши трупы"

За этими строками видишь и тех, кто бросился в бой сразу из Хайфского порта, они еще не знали иврита, не понимали команд и потому погибали. Выжили в немецких концлагеряхи кровью заплатили за свою землю.

Об отношениях евреев и арабов военного времени, длящемся со времени основания Израиля, читаем в повести С. Изгара "Пленный". Только враги здесь сталкиваются лицом к лицу, да и ситуа­ция не требует героизма. Речь идет о пленном арабе-пастухе. В преддве­рии дальнейших событий С. Изгар дает мирную картину прошлого: "Где-то в далеком мареве полей пастухи вели свои стада, как бы плывя в спокойном движении, среди безмятежной простоты полей и гор, словно в облаке доб­рых старых времен, когда не существовало зла, и это щемило душу иным пророчеством".

Пленного пастуха допросили, маловероятно, что он сказал правду, но про­должать допрос, убитьне гуманно; старика ждет семьяжена, дети. Внут­ренний голос убеждает конвойного: "Эй, парень, давай освободим человека! Отпусти – и ты спас его. Ты обязан освободить, даже если он сам будет над тобой смеяться, даже если узрит в этом слабость". Тут же по ассоциации вспоминается общеизвестный случай из жизни. Еврейский отряд шел в Гуш-Эцион на помощь своим отбивавшимся от арабов собратьям. По дороге их встретил пастух-араб. Пастуха не убили, пожалели, и тот привел арабов, которые перебили весь отряд. То была плата за гуманизм.

И все-таки ивритоязычный писатель Натан Шахан в рассказе «В горах» дает идиллическую картину соседства двух народов. Писателю представляется, что и арабу непросто убить еврея, ведь тот жил по соседству ещё с его дедами, знает арабский язык, обычаи, знает и о том, что "уже восемь лет на этой границе не проливалась кровь". Снова встает перед глазами картина из жизни – резня еврейской общины в Хевроне. Людей, по-родственному относившихся к арабам, зверски убивали только за то, что они евреи.

Одни и те же события и отношение к святым местам в творчестве разных писателей освещаются по-разному. Для одних Хевронпроход в сущностный мир, где необходимо наше присутствие, для другихвсего лишь место, на котором растет виноград, неза­висимо от того, кому это место принадлежит. Не бытие определяет созна­ние, а наоборот: сознаниебытие. Настоящая точка зрения в философии именуется идеализмом, а в быту – называется меч­тательностью. Амос Оз пишет: "Великие дела совершаются именно мечта­телями; если бы малочисленные мечтатели и борцы были реалистами, не состоялось бы возрождение Израиля" (роман "Черный ящик"). Мечтатель­ность ближе к вере, а не разуму. "Кто знает,читаем мы у Светланы Шенбрунн,может быть, подобная одержимость с упованием на счастливый исход делает человека причастным чуду?" (рассказ "Долина Аялонская"). Вера в возрождение Израиля и право владения землей дает народу сознание ­могущества, независимо от политики правительства, которое "во имя поддер­жания добрососедских отношений может передать национальное достояние какому-нибудь мусульманскому совету или королю Хусейну..." ("Сокровища храма").

Об актуальной на сегодняшний день проблеме территорий и мира с ара­бами пишет Дина Рубина в романе "Вот идет Машиах". Как понять евреев, которым без разницы, кому принадлежит земля, с которой мы начинались? У арабов по нескольку жен, много детей, и "хотят они того, чего хотели всегда, – чтобы евреев здесь не было". Левые называют правых фашистами и экстремистами, правые обвиняют левых в фашизме и экстремизме по от­ношению к собственному народу. Один из героев романа говорит по этому поводу: "Машиах не придет. Пока эти суки будут вразнос торговать страной – он и носа не покажет. Либо уж, когда нас арабы совсем в резервацию загонят, он явится, чтоб левым зубы повышибать и ноги пообломать".

Подобная позиция, будучи проявлением не воинственности, а решимости отстоять страну, свойственна евреям из России: они еще не забыли чув­ство изгоя на чужой земле. Впрочем, это чувство знакомо в России не толь­ко евреям, но и тем, кого подозревали в причастности к таковым. Прочитав роман Юрия Нагибина "Тьма в конце туннеля", израильтянин может позна­комиться с мироощущением ребенка, у которого отчимеврей. "Тыжид", – вынесли приговор дворовые мальчишки и тем самым сделали его парией. Ничто не помогало: ни миролюбие, ни умение драться и играть в футбол, ни готовность делиться игрушками. Обвинение в жидовстве"это не драка, даже не избиение, это то, что превратит тебя в плевок, растертый ногой по асфальту. Я узнал, что я недочеловек, и во мне сменилась кровь, я стал тру­сом".

Опыт "белой вороны" породил у гонимого народа не только сознание отделенности, необходимости защищаться, но и мазохизм, желание прощать. Всепроще­ние, по мнению Амоса Оза, – национальная черта, о чем он пишет в романе "Черный ящик": "Некий дефект в восприятии мира свойствен многим евре­ям – мы не способны ненавидеть наших ненавистников". Может быть, все­прощение, одна из составляющих нашего галутного сознания, обусловлено необходимостью пригибать голову, в противном случае не выжили бы. Ведь и христианство с призывом возлюбить врага своего возникло, когда Израиль был порабощен Римом. Где уж нам стать колонизаторами – совесть заму­чит, потому как чувствительные очень. Характерен в этом смысле рассказанный Диной Рубиной эпизод: В день арабского Праздника земли на обще­ственном пляже в заповеднике природы Эйн-Геди везде жарили шашлыки, вокруг плотная толпа арабов, много детей, микроавтобусов и громкая арабская музыка. "Мы, – рассказы­вала Дина Рубина, – примостились около сломанного душа, на единственном свободном месте. К нам прибились два немца, два шведа и мальчик-журна­лист из Москвы. Я как-то интуитивно ощутила, что мы жмемся друг к другу. Арабы, напротив, чувствовали себя вольготно, раскованно. Это было очень странное ощущение, будто ты не имеешь права находиться на этой земле. Мы не выдержали, ушли. Когда поднимались вверх по дороге, навстречу попались арабские подростки. Они прошли мимо нас, как проходят мимо неодушевленных предметов – мусорных урн, деревьев. Даже не посторони­лись, словно нас тут не было. Мне впервые стало страшно по-настоящему. Страшнее, чем когда мы жили в поселении Псагот и в нас бросали камни и бутылки с зажигательной смесью». Подобное состояние – про­изводное интеллигентской чувствительности русскоязычных репатриантов. В следующем поколении мы утратим этот комплекс. Хорошо это или плохо? Плохо, потому как потеряем бдительность и можем оказаться тем колобком, который от бабушки ушел, от дедушки ушел...уцелел в разных странах и рискует быть съеденным хитроумной лисойарабами. И тут уж невольно думается о том, что танковый проход в горах надежнее мирного договора.

Новые писатели в Израиле появляются не на пустом месте, очевидна преемственность онтологических проблем русской классики. У русскоязыч­ных литераторов иначе и быть не может, но и ивритоязычные прозаики гово­рят о своих духовных корнях в России. "Наше прошлое и настоящее, – пишет Амос Оз, – связано тысячью и одним узлом с тем, что досталось нам из России" ("Опаленные Россией"). Связь здесь обоюдная, так же и русские писатели приобщились к еврейской истории, культуре. Для И.А.Бунина Из­раиль – память о прошлом, которое присутствует в настоящем, вечный диа­лог Бога и человека; А.П.Чехову понятна и близка философия Экклезиаста; Л.Н.Толстой ищет в иудаизме закон разумной, праведной жизни здесь, на земле [2] .

Преемственность особенно очевидна в проблеме соотношения веры и разума. Например, для Чехова"если нет осмысляющего жизнь Бога живо­го человека, значит, ничего нет". Для Бунина Бог"высшая правда, которая над жизнью и над искусством". Для Толстого Боглюбовь, нравственное совершенство. Не бездумный фанатизм, а личное усилие в осмыслении себя перед лицом Творца свойственно русским классикам. "Вера должна явиться результатом осознанной работы мысли",говорил Чехов. То же утверждал Толстой: "Чтобы не подпасть обманам веры, человек должен понимать и помнить, что истина открыта ему только в разуме, данном Богом человеку".

Иудаизм в большей степени, чем какая-либо другая религия, основан на разуме. Не случайно Толстой путем размышлений пришел к очевидности единого Бога евреев в отличие от тройственности в христианстве, а в Тал­муде он нашел больше мудрых мыслей, чем в изречениях всех мудрецов мира. Усовершенствование общества,писал Толстой,начинается с от­дельного "я". О том же ратует Амос Оз: "Главноеэто личность. И исправ­лять, изменять нужно личность, а не общество". Уяснить вопросы соотношения чувства и мысли, веры и разума, раб­ства и свободызначит во многом понять противоречивую природу людей, их бессознательное стихийное начало и мир духа – интеллекта.

 



[1] Нимврод первым стал воевать с другими народами; внук Хама, он служил в Агаде прототипом мятежных людей, а имя его толкуется – "Возмутивший весь народ против Господа".

[2] Об этом говорилось в первой части настоящей книги, в главе "Мировоззрение художника и творческий процесс".

 

Домой

Самиздат

Индекс

Вперед

Назад