Помощь - Поиск - Пользователи - Календарь
Полная версия: Русский Журнал - "Немота"
Jewniverse Forum > Общий форум > Разговоры обо всем
Ирена
Как он выглядит с высот

Лепрозорий для двухсот

миллионов...


Иосиф Бродский




Одна моя знакомая, подрабатывающая летом официанткой, зашла на днях в гости с бутылкой водки, новым мобильником, заплаканная и слегка подшофе. Причина подобного странного сочетания вещей и эмоций выяснилась уже после второго стакана теплой, какой-то ехидной, страшно отдающей грязным этиловым спиртом водки.

Чем грязный этиловый спирт отличается от чистого, я узнал в одной псковской деревеньке, где в восьми домах из одиннадцати не было окон. Дефиниция двух видов спирта проста - никакой науки, сплошное народное метафоростроение - от грязного спирта умирают, не хуже, чем от метилового, а от чистого на душе становится легко-легко. За те полгода, что я прожил в учившей меня уму-разуму деревне, на кладбище было снесено человек двадцать. Пили по этому по поводу, не переставая. Хоронили, уносили на кладбище, возвращались, справляли девять дней и колотили новый гроб. Чума и пир сменяли друг друга с завидной регулярностью.

А водка и мобильник были куплены пришедшей ко мне в гости девушкой на щедрые чаевые, оставленные симпатичной официантке местным коммерсантом. Чаевых было 100 долларов одной бумажкой.

"Ты не поверишь, Мишка, я, когда деньги брала, ненавидела его так, что плюнуть хотелось. Но ведь взяла. И самой до сих пор противно. У меня мать на рынке горбатится, не всегда столько в месяц может заработать, сколько этот боров кинул".

Достоевскому было бы, о чем писать.

Мы пили водку. Я успокаивал девушку всякой ересью про гендерные расхождения психотипов, которые придумывал на ходу. А подлая мысль готова была соскочить с языка. Ты ведь, если замуж удачно выйдешь, сама будешь через пару лет такие же чаевые симпатичным официантам раздавать. И дай Бог тебе не узнать, что будет думать мальчик, сгребающий сотню баксов, брошенную сытой, ухоженной девицей.

Ничего я ей не сказал. Что я ей мог сказать?

Я не знаю, почему ко мне все ходят с водкой. Видать, карма такая, нехорошая. Но ровно через два часа после того, как я отправил знакомую домой, со своей тарой заявился вольный геолог Андрюха. За жизнь поговорить.

Андрюха веселым и радостно-пьяным голосом травил рассказы, от которых хотелось пойти и сладить себе петлю, чтобы уж ... раз и навсегда. Исходивший весь Русский Север пешком геолог, по-детски улыбаясь, повествовал о бабе, с которой он сожительствовал до того, как решил зачем-то жениться.

Баба была истинной русской красавицей, дюжей, огромной и с непременной косой до пояса. Оба ее сына - 16-ти и 17-ти лет - уже сидели то ли за разбой, то ли за грабеж, то ли за грабеж с разбоем. Муж спился. Жила баба одна, в старом, черном доме, работала почтальоншей и была, непонятно отчего, счастлива. Умерла она от двухсот граммов грязного спирта, оставив Андрюхе сотню рублей на электричку и тетрадку женских стихов о любви и родном Вологодском крае.

Когда веселый Андрюхин бас умолк, какой-то совершенно другой голос вдруг произнес: "А нафиг оно все оно надо вообще, а?" Я не нашел, что ответить. Андрюха недавно скончался от разрыва сердца. В нежном даже по нашим временам возрасте, в 25.

На следующий день ко мне никто не пришел. Ни с водкой, ни без оной. Решив отдохнуть, я пошел в редакцию и стал по давней русской привычке работать, ничего не делая. Ползал по сайтам и постил в ЖЖ.

Включенное радио бодрым дикторским голосом прямо в ухо "оповестило своих слушателей" о том, как восемь "жителей города Санкт-Петербурга" захватили новгородскую деревню Льзи. По тембру голоса было не очень понятно, то ли ведущий радуется тому, что бандиты получили по заслугам, то ли восхищается умением наших людей решать свои проблемы без помощи милиции.

Питерские дачники в русской глухомани, куда добраться можно только на лодке, выясняли отношения, убивая друг друга из-за старой "Ауди". К утру приплыл новгородский ОМОН и всех бандитов повязал. Бойцы и в засаде посидели, и из автоматов постреляли, и "на землю..." покричали. Не хуже, чем в Чечне или Ингушетии. И то, что четверо из восьми захватчиков - вовсе не уголовники, никого уже не удивляет. А кто у нас не сидел? Очкарик Ходорковский - и тот сидит. Чего, спрашивается, с мужиков требовать?

И разве удивительно, что захватчики и захваченные - родственники? Конечно же, нет. Нормально близкие люди разобрались. В России и не такое случается. Чего в этой России только не случается. Разве за всем уследишь?

Меньше всего можно было бы ожидать, что общество хоть как-нибудь отреагирует на захват деревни Льзи. У нас как-то не принято так. Подумаешь, всего один погибший. Вот если бы человек двести, тогда, конечно, пожалуйста, за милую душу.

И мужики, без сомнения, считают себя правыми. Они "приехали, поговорили". Они так уже 15 лет разговаривают, и что с того? Государство может их посадить (что и случится в скором времени), но государство не может объяснить и доказать свою правоту. Суд просто накажет виновных, которые, выйдя на свободу, не преминут съездить на охоту. И вдруг кто-нибудь снова помнет ребятам "Ауди"...

Не так давно в Великом Новгороде неизвестные архаровцы решили взорвать Тельмана Мхитаряна, местного весьма влиятельного бизнесмена. Возле ресторана, где Мхитарян обычно обедал, в урну положили начиненный болтами сверток. На первый раз обошлось. Всю следующую неделю Мхитарян давал интервью газетам и телевидению, пытаясь доказать, что он - белый и пушистый. А люди смотрели, читали и лениво спрашивали друг друга, взорвут ли еще кого, раз пошла такая пьянка? Интересно же людям со стороны понаблюдать, как "одна гадина съест другую гадину".

И все бы хорошо, но возле того самого ресторана каждый день ходят те самые люди, мамаши гуляют с чадами, кто-то куда-то спешит. Могло ведь и попасть болтом.... Но гром не грянул, и через неделю, сразу как только Мхитарян устал объяснять всем, какой он хороший, все о нем забыли. С глаз долой и из сердца вон. До следующего взрыва.

Есть такая часть речи в русском языке, "категория состояния" называется. Что она означает, никто так до конца еще не определил. Знающие люди говорят, что, скорее всего, такой части речи не существует.

Категория состояния современного российского общества представляется еще более странной, чем любые лингвистические изыски. Общество, кажется, существует. У этого общества есть даже какие-то общественные институты как то самого разного рода и толка общественные организации и прочие либеральности. И так нелепо выглядят они на фоне русской обыденности, где "снова пьют здесь, дерутся и плачут", где детей продают за литр водки, где взрослое мужское население еще можно назвать взрослым, но уже нельзя - мужским.

Крайне двусмысленно на этом фоне выглядит и путинская "вертикаль" вместе со своими институтами. Задумав реформировать все, что плохо лежит и неровно стоит, власть выстроила свою казенную реальность, в которой эти реформы, и впрямь, необходимы. Быстрая на подъем оппозиция в ответ возвела собственные - точно такие же казенные - картонные пейзажи и стала с пеной у рта доказывать, что именно "свобода" и "демократические ценности" помогут "поднять страну с колен".

Их страну поднимать не надо...

Поднимать надо страну, о которой они не знают. Ту Россию, которая для власти и оппозиции- чужая, будто Гондурас.

Одна из статей Олега Кашина начинается изумительной фразой: "Вы, наверное, помните, Каришу...". Кто этот загадочный "Вы"? Я ходил, что твой Диоген и выспрашивал, не помнит ли кто-нибудь случайно Каришу. Никто Каришу не помнит. Андрюха пожимал плечами, бомж Сергеич неопределенно хмыкал, начальник подъезда предлагал скинуться на новый домофон.

Вероятно, Кариши не существует, как не существует политика Гарри Каспарова и главы Совета Федерации Сергея Миронова. Мало ли чудовищ породит постмодернистское сознание. Мало ли извращений по сердцу грешному человеку.

Эта почти Пелевинская система работает и в обратном направлении. Для Юлии Латыниной, скажем, не существует никакой деревни Льзи, пока там не будут "нарушены права человека". А для Сергея Миронова никого, кроме Путина, в России, похоже, и в помине нет.

Впрочем, все это суть игрушки тощих интеллектуалов.

А вот что мне девушке той сказать, которая ко мне с водкой и новым мобильником приходила? Что сказать Андрюхиной жене? Сергеичу? Мальчишке детдомовскому, который сбегает раз в месяц и в приемник попадает на третий день за булку хлеба? Что сказать этому "лепрозорию для двухсот миллионов", где не живут люди, а пьют только и едят изредка? И молча-молча, тихо-тихо, как в блокаду Ленинграда, ложатся и умирают в полуразрушенных бараках?

Квартирный вопрос, вы говорите, их испортил? Нет там такого вопроса. Там нет вопросов. Вопросы - они тут, у нас, в теплом интернете, Живом Журнале, офисах, суши-барах... А там - вековая немота, как трава, в людей проросла. Через горло стебли. Как и что я могу сказать?

Ничего я не могу сказать. И кто мне может сказать что-нибудь, чтобы ясно стало, как день, куда от этой мерзости деться? Только не надо мне про "Оборону", НБП, "Пору". И про "проблему 2008" мне не надо. А уж о "развитии" вообще молчите. Я об этом и так уже все знаю.

Если и можно прорвать эту страшную немоту, то только так, как Черная Птица Зобух:

"и каждый раз все равно все упрется в кровь. все равно все упрется в кровь. только надо, чтобы кровью не закончилось, а начиналось. когда вокруг тебя все вот так вот, иначе как кровью как со всем этим мириться, как все это править, если не кровопусканием, лагерями, террором, массовыми убийствами, тоталитаризмом. по головкам гладить, да, по головкам гладить - топорами. убивать и запугивать. запугивать и убивать. корректировать, строить такую страну, в которой вот этого всего быть попросту не может. потому что не должно. потому что с совестью стало страшное, что-то с совестью случилось, а как еще объяснить, что оно все вот так вот, как оно есть - но все равно "Куршавель", все равно "ксюшасобчак", все равно "аншлаг-аншлаг" и фуршеты политпиарщиков, "укрепление" и "неуклонное повышение", "экономическая целесообразность", "стабилизационный фонд", "удушение демократических свобод", "выборы губернаторов и укрупнение партий", а также "торжество чего-нибудь там такого".".

Другого пути нет. И каждый из нас в этом виноват. Каждый за всех. И все за каждого. Как на Руси издревле повелось. И если кому-то кажется, что "мы это уже переросли", то пусть кажется. Спорить не буду. Ничего я на это не скажу. А что я могу на это сказать?

Ирена
К статье у меня еще из ЖЖ заметка

Московские вокзалы. Ленинградский. 30 марта 2005 года


Цитата
Дед шел-шел по площади Трех Вокзалов, да и упал. Только что ковылял с палкой, на ларьки с пивом да барахлом косился, а тут бац! - лежит. Рукой в серой варежке по асфальту колотит.

Мимо народ снует оживленно так. Четверг, центр города, семь вечера. Кто домой, кто по бабам, кто на работу во вторую смену. И дед у них под ногами валяется. В самом пешеходном месте брякнуться умудрился - аккурат на пути от метро к подземному переходу. Что характерно, никто его не пинает и не матюкает даже.
Перешагивают аккуратно и дальше идут. И правильно: лежит дед - и пусть себе. Где валяться - это в нашей свободной стране его, дедово, личное дело. Не мешает особо, клюку свою под ноги никому не сует; имеет право. Хорошие, в общем, нынче люди пошли. И старость вон уважают.

А я все-таки подойти решил. Вдруг неудобно ему или еще какая напасть мелкая. Ведь без перехода абсолютно лег. Говорю же, шел-шел и бац! - уже в партере. И подвывает тихонечко. Ну, думаю, точно неудобно. Подошел.

Дед, спрашиваю, тебе удобно тут лежать? Может, на другой бок тебе перевернуться помочь или газетку "Комсомольская правда" подстелить? Не май месяц пока, чтоб без газетки на асфальте релаксировать. Март пока еще. У меня вот и номерок читанный в кармане, не жалко хорошему человеку. А он не отвечает. Только рукавицей скребет по асфальту и скулит в четверть голоса.

И тут до меня доходит, что дед не совсем из тех, кто у Трех вокзалов лежа на асфальте отдыхает. Одет в чистое; старое, но чистое и не рваное. На свитере под ватником расстегнутым Отечественная Война второй степени. И ни мочой, ни перегаром от него не тащит.

Э, говорю, деда, да ты ведь не лежишь, а упал вовсе даже. Беру его под мышки - мама дорогая, тяжеленный какой - и к стене Ленинградки волоку. Нормально нести сил не хватает: дохлый я. Но волоку.

Доволок, прислонил, снова спрашиваю - что, мол, стряслось у тебя? Врача тебе, мента или просто давай домой тебе позвоним. Дед не отвечает: на ноги свои головой махнул только - в них, мол, подлых, вся проблема - и давай дальше стонать. Ну что тут будешь делать?

Набрал ноль три, повезло: ответили с первого раза. Тетка какая-то на том конце представляется: четырнадцатая. Хорошо хоть не сорок четвертая. И голос как у гардеробщицы. Так, мол, и так, начинаю. Пожилой мужчина, с ногами плохо. Диктуйте адрес, позволяет она мне. Ленинградский вокзал. Добавляю: центральный вход. Вы, уточняет Четырнадцатая, молодой человек - что, дебил? Тут Скорая помощь, серьезное заведение, государственное даже, а вы со своими шутками идиотскими. И трубку бросила.

Позвонил еще разок. Эффект тот же. Только гардеробщица на этот раз не четырнадцатая, а двадцать пятая, и я не дебил, а придурок просто. Говорю деду: ты сиди тут, никуда не ползай, а я пока мента найду. И пошел в здание Ленинградки.

Мент сразу почти нашелся. Стоит с важным видом, пятаки в щель автомата бросает. Бдит, надежа. И только я подошел, как у него десятикратная комбинация сработала. Он радостный, железо из поддона выгребает. Вот, думаю, удачный момент для начала разговора. Поздравляю с выигрышем, говорю, товарищ сержант. И сразу без
перехода: а не могли бы вы мне помочь?

Не вопрос, отвечает благодушно. Что у тебя случилось? Да не у меня, говорю. Там у стенки дед сидит и встать не может. Ноги, видать, отказали. И не говорит ничего, стонет только.

Тут мент на меня так посмотрел, что я было решил - правы Четырнадцатая с Двадцать пятой. Дебил я и придурок. Ты чо, спрашивает, издеваешься? Да на Трех вокзалах таких дедов - три богадельни забить хватит. Нашел повод от дела отвлекать. Иди, говорит, пока регистрацию не потребовал.

Я подумал тут: а может, и правда пойти? Дед старый уже совсем, с прохода я его убрал, не мешает он никому. Пусть сидит себе. Жрать не просит. Но уже взялся, отступать не с руки как-то. Поэтому от мента не отстал. Пойдем, предлагаю, посмотрите хоть. Нормальный дед, не бомж, не алкаш. Плохо человеку, нельзя
бросать. Черт с тобой, мент говорит, пошли.

Выходим: дед на месте. Еще бы: куда он с отказавшими ногами денется. Мент на него глянул и тоже проникся. Соглашается со мной: надо помочь. Был бы бомж - да черт с ним, пускай сдохнет - а тут пожилой больной ветеран. Образцовый дед и для отчетности хорошо. Отец, спрашивает его, ты где живешь? Паспорт есть у тебя? Скорую тебе вызвать? А паралич, особенно у стариков, не всегда ногами только ограничивается. Совсем не всегда. И дед менту, как и мне, не говорит ничего. Видно - не может. Мычит, а губы не шевелятся.

Тут я менту говорю: скорую, мол, пытался уже вызвать, да упоминание вокзала на них дурно действует. Не хотят ехать. Дай сюда телефон, мент отвечает, у меня приедут. Звонит, представляется по форме, рассказывает про деда. Закрыл телефон, отдал мне победно. Через десять минут приедут. И мне: ты, парень, не уходи пока. Скорой деда сдадим, поможешь мне палку оформить.

У меня тут глаза на лоб. Как-кую палку, товарищ сержант? Я не настоящий сварщик и деда этого просто на улице нашел. Мент ржет: не боись, пацан. Отчетность оформим о происшествии. Мол, сержант линейного отдела обнаружил больного ветерана и при содействии гражданина имярек доставил в больницу. А, успокаиваюсь, это можно.

Дед меж тем вроде очухиваться начал потихоньку. Не заговорил, правда, но стонать стал потише и взгляд сделал не такой несчастный. Ну, значит, слышит, что люди ничего плохого ему не хотят, и успокоился. Мент тоже это понял и за пазуху ему полез. Спокойно, говорит, папаша, надо же мне у тебя паспорт посмотреть
Нашел он паспорт, открыл и сплюнул. Твою-то, говорит, мать!

Я ему: что такое? Да нет, отвечает, в общем-то ничего. Кроме того, что дед не наш. Как это не наш? Да очень просто: из Чехова. Ну и что, говорю. Вы ж, товарищ сержант, линейный отдел, с пассажирами работаете. На Ленинградке вся Россия трется, не то что ветераны из Чехова. Все верно, соглашается. Я с ними работаю - если они что-то сделали или с ними что-то. А ты сам сказал - просто шел-шел и брякнулся. Состава нет. И полиса тоже нет. Как его скорой сдавать - ума не приложу.

Легки на помине. Мужик в кожанке и две гарпии, одна рыжая постарше, другая под свеклу крашеная, молодая совсем. Рыжая гавкает: где больной, паспорт, полис? Я её аккуратно так - тетенька, а не вы ли четырнадцатая будете? Больно голосок похож. Я, лает, сорок третья, и не заговаривайте мне зубы. Больной, паспорт, полис?

Тут мент с паспортом выдвигается и на деда показывает. Вот, мол, больной, вот паспорт. Полис, рычит рыжая гарпия, но паспорт берет двумя пальцами. Разворачивает, смотрит, бросает менту. Не повезем без полиса. Мы ей чуть не хором: как не повезете? Вы ж врачи скорой помощи, вы должны. Мы, орет, не врачи
а медсестры. И без документа никому ничего не должны. Пусть эту пьянь двадцать первого года рождения чеховская скорая забирает. Развернулись и ушли. А мы с ментом стоять остались. Мент с дедовским паспортом, я с открытым ртом - видимо, сказать что-то хотел, да не успел вот. Дед тем временем снова выть начал - просек, что не будет ему сегодня больнички.

Пасть закрой, мент мне говорит хмуро, ворона волосатая залетит. Бери за ноги, я под мышки, понесли в отделение. Врежет дуба еще, мне на участке только трупа не хватало. А что, спрашиваю, есть какие-то варианты? Ты, отвечает, хватайся и неси молча. Донесем - разберемся.

Доперли кое-как, свалили на скамеечку. Мент рогожку какую-то вытащил, ноги деду прикрыл и на телефон уселся. В Чехов звонить. Сержант, говорит в трубку, имярек. Линейный отдел милиции Ленинградского вокзала. Обнаружен прописанный в городе Чехове Московской области двадцать первого года рождения. Как выписан?? Полтора года назад??? А сейчас кто по этому адресу? Телефон? Записал, трубку положил, смотрит на меня злобно.

Ну, говорит, втравил ты меня в историю. Дед-то по документам выписан из квартиры. А в паспорте отметки нет. Как это, спрашиваю? Ты дурак совсем, отвечает устало. Деда выписать, квартиру продать. Все так делают, в подмосковье особенно. И ведь еще нормальные люди попались, пристроили куда-то. Чистый ведь
он, явно где-то живет. А где, не найдешь: он-то молчит.

Дед и правду замолчал: перестал стонать. Я к нему подхожу, смотрю - глаза прикрыл, не шевелится. И руки холодные. Но дышит пока. Мент тем временем в медпункт вокзальный позвонил. Сейчас, говорит, медсестра придет; может, хоть что-то сделает.

Пришла. Смотрим мы с ментом на нее и сразу понимаем: не везет нам сегодня на медсесер. Точно кто-то лозунг в массы кинул: "Жирные грымзы - в медучилище!" Посмотрела она его брезгливенько так и говорит: его бы в больницу, тут я ничем не могу помочь. Так не берут, мы ей говорим. А не берут и не надо, отмахивается. Сколько ему? Восемьдесят четыре? Ну так пожил, хватит ему уже. Пора бы к земле поближе. И ушла.

Мент поматерился минуты четыре и снова телефон оккупировал. Не переставая материться, полчаса тёр с чеховскими коллегами по ремеслу. Договорил, откинулся на спинку стула.

Ну чо, спрашиваю? Хрен через плечо не горячо, передразнивает. Приедут из Чехова, и врача вроде даже с собой взять обещали. Но через два часа, раньше никак не успеют. Так что сидим, говорит, ждем.
...
Менты из Чехова приехали. И даже врача с собой привезли. Дед, правда, к тому моменту помер уже. Ветеран войны, двадцать первого года рождения. Верно мент сказал: образцовый дед, хоть и не говорил ничего, стонал только тихонечко да руками поначалу скреб. Жалко. Был бы бомж или алкаш какой - да пусть бы сдох
черт бы с ним. Правда ведь? Ведь правда, да?
Это текстовая версия — только основное содержание. Для просмотра полной версии этой страницы, пожалуйста, нажмите сюда.
Invision Power Board © 2001-2019 Invision Power Services, Inc.